Но Мирона больше поразил не плащ, а то, что виднелось на шее княжны. Такой красоты он в жизни не встречал — витая золотая гривна с драгоценными каменьями, которые вспыхивали и переливались под лучами солнца. Была она шириной с ладонь или чуть больше. И горела, как костровой жар, и сверкала едва ли не ярче вкрапленных в нее яхонтов. Блестели и многочисленные браслеты на руках, и кольца на пальцах. Айдына едва заметно покачивалась в седле, шевелила поводьями, отчего вся эта краса отбрасывала сотни бликов, играла, сияла и ослепляла так, что хотелось зажмуриться.

Гривна, очевидно, была слишком тяжела для тонкой девичьей шеи, отчего Айдына держалась в седле неестественно прямо. Вдобавок украшение подпирало подбородок и задирало его вверх, придавая хозяйке важный, надменный вид. Одним словом, в острог собиралась въехать гордая и властная повелительница, а не сломленная горем, покорившаяся обстоятельствам женщина. И хотя на лице Айдыны читалась усталость, а под глазами залегли тени, она несказанно похорошела. Ровным счетом ничего не осталось от той девушки-подростка, какой ее знал и любил Мирон. Ни худобы, ни порывистых движений… И лицо округлилось, и плечи пополнели, и грудь… Видно, появление ребенка сказалось, которого родила совсем недавно.

Малыш — в красном кафтанчике, лисьей шапке с хвостом и крохотных сапожках с загнутыми на татарский манер острыми носами, — сидел перед нею, схватившись за луку седла. На вид ему было года два, но Мирона дети занимали мало, тем более не волновал их возраст. Он поспешно сбежал вниз и направился к съезжей избе. Караульные на башне проводили его насмешливыми взглядами.

— Глянь, Трошка, — сказал один из служивых и расправил сивые, пожелтевшие от табака усы. — Больно резвый у нас воевода. Скачет аки стригунок на отавах. Чай пора остепениться!

— А тебе кака забота? — одернул его такой же сивоусый, пропахший потом товарищ. — Воевода седни здесь, завтра — там, только мы его и видели! А вот в приказчики наш атаман метит. Авось и послабит когда по службе. Считай, не чужие мы ему!

— Ондрюшка-то? — скривился первый. — Как же, жди-дожидайся у синь моря погоды! Оне, Ермила, как до власти дорвутся, махом о нашем брате забывают!

— Правду гуторишь, — вздохнул второй. — Им наши беды, что в тайге короеды…

И оба старых товарища, перекрестившись, взгромоздили тяжелые самопалы [48]на плечи и принялись обходить караульную башню навстречу друг другу, то и дело бросая взгляды окрест: на ближние сопки, бескрайнюю степь и на кыргызский лагерь вдали, затянутый дрожащей палевой дымкой…

— Ого! — первым вскинулся Ермила. — Какая дура из-за Абасуга прет! Не иначе ливень свалится! Духота не зря давила!

И вправду, из-за дальних гор вдруг вылезла туча. Черная, как печная сажа, с рваными белесыми краями. Даже издали она смотрелась зловеще, словно огромное живое чудовище, мигом поглотившее горизонт. Над головой вовсю еще сияло солнце, но уже носились в воздухе ласточки и стрижи, а коршуны, день-деньской кружившие над степью, мигом исчезли. Стих и ветер, задувавший в бойницы башни, присмирели воробьи, чирикавшие под крышей, перестали ворковать голуби на церковной колокольне…

— Лишь бы град не принесла, — озабоченно молвил Тришка и, скомкав суконную шапку, вытер ею обильный пот, стекавший по щекам. — А то жито поспело, побьет ведь. Останемся в зиму без хлебушка…

Глава 37

А внизу, на острожной площади, царили другие заботы. Айдына и ее люди въехали в открытые ворота, и толпа возле приказной избы взволнованно загудела. Мирон выхватил взглядом Олену с дитем на руках, Фролку-распопа. Они теснились позади всех, но тянули шеи, чтобы разглядеть происходившее на площади, где уже спешились всадники. Айдына передала ребенка Ончас, и тотчас Адай улегся у ног старухи, словно показал всем, что она и малыш под надежной защитой.

Бауэр протянул руку Айдыне, приглашая подняться на крыльцо, но Мирон сбежал навстречу. Остановился напротив, обвел жадным взглядом ее лицо, забыв на мгновение, зачем она здесь, но вовремя одумался, не обнял за плечи, не прижал к груди.

— Здравствуй, — сказал тихо. — Не чаял уже встретиться. Что привело тебя в острог, Айдына?

Глаза ее блеснули, на щеках выступили красные пятна, видно, спокойствие давалось нелегко, но голос звучал ровно, а на лице — ни тени испуга или замешательства.

— Джунгары дважды нападали на наш улус, Мирон. Оба раза мы выстояли, но потеряли лучших воинов. Мой народ не отступит и не покинет родную землю, а воины будут драться с джунгарами, пока не прольется последняя капля кыргызской крови. Но тогда народ Чаадара исчезнет с лица земли. Я знаю, орысы пришли сюда навечно. У вас есть огненный бой, у вас есть сила. Вы не страшитесь мунгалов и ойратов. Поэтому только орысы смогут защитить мой народ от истребления.

Перевела дыхание и заговорила опять, но не было в тех словах ни подобострастия, ни заискивания слабого перед сильным. Смотрела она жестко, а голос звучал решительно: