– Знаете, на что в тюрьме Педер Расмуссен тратил большую часть своего времени? – Психолог не стал дожидаться ответа. – На свое уголовное дело. Он раздобыл материалы по расследованию. Все документы, представленные в суде. Записи свидетельских показаний, фотографии, газетные статьи. Он вел списки имен. Это было его манией. Во время наших с ним бесед… я задавал вопрос, хотелось ли ему отомстить. Тогда он замолкал до окончания приема.

Рассказывая, психолог вздыхал и качал головой.

– Педера Расмуссена выпустили против воли как судебного психиатра, так и моей. Но вскоре он начал новую жизнь. Завел семью… не знаю, какое было основание для его досрочного освобождения. Но оно было ошибочным.

– Полицию предупредили о том, что его отпустили?

– Вы знали, – сказал психолог.

Он рассказал, что Фредрик не первый, кто проявил интерес к Расмуссену.

– Микаэль Морениус? – спросил Фредрик.

– Да. Он был здесь несколько раз. Но того не обманешь. Я это понял по нему. Морениус раскусил, что за тип этот Расмуссен.

Психолог почесал в затылке.

– Но был еще один. Никогда не приходил лично, но звонил мне много раз. По большей части из-за… в общем, он интересовался, как дела у Расмуссена. Я не мог сказать многого, он же был моим пациентом на тот момент. Как же его звали…

Сердце екнуло в груди Фредрика. Он знал, кто это был.

– Андреас Фигерас.

– Точно! Фигерас, да.

– Когда он звонил в последний раз?

– Я звонил ему. Когда Расмуссена выпустили. Я не знаю, имел ли Расмуссен намерение отомстить, когда его выпустили. Но у меня сложилось такое впечатление. Поэтому я позвонил Фигерасу и предупредил его. Это не моя обязанность, но я все же сделал это. По велению совести.

Андреас. Который утверждал, что понятия не имел, что Педер Расмуссен разгуливает на свободе.

Тюрьма Ила и учреждение превентивного наказания располагались в глубине леса, который называют Айксмарка. Это совсем недалеко от стрельбища, где были они с Андреасом, так как Фредрик услышал грохот выстрелов по пути от будки охраны до автобусной остановки.

Здесь немецкие оккупанты построили концлагерь Грини. Здесь испытали на себе всю жестокость нацизма девятнадцать тысяч семьсот восемьдесят восемь человек, большинство из которых норвежцы. Прямо около остановки высился мемориал. Проход к нему был расчищен от снега, и вид изогнутых столбов из грубого бетона и мелких камней заставил Фредрика тяжело вздохнуть. На верхушках столбов частично сохранились керамические изоляторы, между которыми во время существования лагеря была натянута колючая проволока под напряжением. Надпись на памятнике в центре мемориала между столбами звучала как горькая ирония: «Свобода и жизнь неразделимы». Не очень-то воодушевляет подонков, сидящих за стальным забором вот там, на вершине холма.

В автобусе Фредрик оказался один. Сел сзади, и когда автобус тронулся по заснеженным просторам, Фредрик достал телефон из внутреннего кармана и отыскал номер российского посольства.

– Я звоню из Концертного зала Осло, – сказал он, наблюдая в окно за пробирающимися по снегу лыжниками.

– Чем я могу вам помочь?

В голосе женщины на том конце сквозило нетерпение.

– Я звоню по поводу билета на концерт Lawrence Power, исполняющих «Ромео и Джульетту» Сергея Прокофьева. Он зарезервирован на имя военного атташе Федора Ларинова?

Глава 60

Иногда она смотрела на людей и представляла, как бы они выглядели мертвыми. Иссушенные раком до костей, отскобленные химиотерапией до гладкости и одновременно раздутые кортизоном как воздушный рис.

Агнес Усе изучающе осмотрела двоих следователей, вошедших в ее кабинет, и наконец остановила свой взгляд на женщине. Ее смуглая кожа приобрела бы землистый оттенок, почти как мокрый песок. Черные блестящие волосы, те что остались бы, стали бы ломкими и тонкими. А под самый конец она бы бредила, и возможно на языке, который Агнес не понимала бы.

– Вы, кажется, не удивлены?

Мужчина, с усами и в очках, завел разговор. Он что-то принимает? Антидепрессанты или, может быть, болеутоляющие? Она видела это по его глазам. Какой-то туман, который необязательно мог являться особенностью его внешности.

Она попыталась улыбнуться.

– Знаете что? – сказала она, положив вспотевшие руки на колеса, ведущие коляску. – Один, иногда два или три раза в неделю в одном из кресел, в которых вы сидите сейчас… чаще всего в вашем, – сказала она и кивком показала на женщину, – сидит человек, которому я сообщаю, что он скоро умрет. Я довольно хорошо научилась держать свои чувства при себе.

Она не раз думала об этом. Почему больной, как правило, садился на стул слева? Потому что он ближе к двери? Или потому что дальше от окна? Может быть, все дело в ней. Агнес знала, что ее болезнь повлияла на нервы лица, его левая часть стала менее подвижной и было чуть сложнее показывать эмоции. Делало ли это обстоятельство более удобоваримым страшное известие, которое она сообщала? Если передать все с как можно меньшей человечностью.

– Но разве вы не знали, что он жив?