Читаем Калиостро полностью

Казанова как соотечественник пилигримов выступил посредником в деле сближения публики с новыми гостями. Выбрав удобный момент, вся любопытствующая братия с Казановой во главе ввалилась в номер богомольцев. Юная пилигримка сидела в кресле с видом глубоко утомленной путницы. Она и в самом деле оказалась очень красивой, правда, на лице был отпечаток грусти. В руках она держала длинный латунный крест.

При появлении публики молодая женщина положила крест на стол, встала и весьма приветливо встретила вошедших. Ее муж в это время возился со своим странническим хитоном, что-то в нем исправляя. Тем самым он как бы хотел сказать, что ему не до посетителей, что он очень занят и что, если кому нужно, пусть обращаются к его спутнице. На вид ему было лет двадцать пять. Это был человек небольшого роста, но довольно плотный. На красивом лице отражалась смесь лукавства, смелости, бесцеремонности и плутовства. В общем, он представлял из себя прямую противоположность жене, лицо которой дышало благородством, скромностью, наивностью и тем смущением, которое придает молодой женщине так много очарования.

Оба они почти не говорили по-французски и заметно обрадовались, когда Казанова заговорил с ними по-итальянски. Молодая дама сообщила ему, что она римлянка. Но Казанова уже по выговору определил ее родину. Что касается пилигрима, то Казанова счел его за неаполитанца либо за сицилийца. Казанова потом интересовался его паспортом: документ был выдан в Риме и в бумаге пилигрим значился под именем Бальзамо. Его спутница звалась Серафимой Феличиани.

Серафима принялась рассказывать о своих странствиях. Они побывали у святого Иакова Компостельского и у Пресвятой Девы Пиларской. Теперь они возвращаются в Рим. Всю дорогу шли пешком без денег, выпрашивая милостыню. Это было покаянное богомолье, добровольно наложенное на себя супругами за какие-то прегрешения. Красавица просила милостыню в расчете, что ей подадут грош, но, по ее словам, всегда подавали серебро и золото. Так что странники имели возможность в каждом городе, куда прибывали, раздавать накопившиеся излишки неимущей братии.

Муж, человек крепкий и сильный, выносил путешествие с большей легкостью. А вот молодая женщина изрядно страдала от постоянного хождения пешком, скудной пищи и ночлегов на соломе или в хижинах, где «никогда не снимала одежды, — добавила красавица, — чтобы не заразиться какой-нибудь болезнью». Как решил Казанова, это высказывание юная богомолка сделала с целью обратить внимание публики на чистоту и свежесть ее кожи, в чем все могли убедиться при взгляде на ее прелестные ручки.

На вопрос, долго ли пилигримы намерены оставаться в Э., молодая дама отвечала, что чувствует большое утомление и потому рассчитывает отдохнуть дня три, после чего они отправятся в Турин, где совершат поклонение нерукотворному образу, а оттуда пойдут в Рим.

Гости распростились с прекрасной пилигримкой и ее супругом. Причем Казанова слабо поверил в их благочестие.

На другой день супруг — пилигрим зашел к Казанове и попросил позволения позавтракать с ним, где тому будет удобно. Казанова пригласил супругов к себе. За завтраком хозяин спросил своего гостя о его профессии, и тот назвал себя рисовальщиком. Вернее, копиистом, достигшим в своем искусстве, по словам Казановы, замечательного совершенства. Бальзамо, например, мог срисовать гравюру с таким сходством, что копию невозможно было отличить от подлинника.

Казанова поздравил гостя с таким талантом и сказал, что с подобными способностями не пропадешь. Пилигрим же отвечал, что все его в этом уверяли, однако же практика показала, что его искусство ничего не сулит, кроме голодной смерти. Бальзамо утверждал, что в Риме и Неаполе он работал целыми днями, но едва зарабатывал на питание. Он показал Казанове расписанные им веера с бесподобными рисунками, напоминавшими тончайшую гравюру. Между прочим, Бальзамо сделал копию с гравюры Рембрандта, которую Казанова счел более совершенной по исполнению, чем оригинал. Плохо верилось, чтобы такое искусство не прокормило его обладателя. Казанова даже предложил ему луидор за один из вееров, но Бальзамо от платы отказался. Он просил взять веер даром, а взамен сделать сбор в его пользу, то есть для его дальнейших странствий по святым местам.

За следующим же обедом Казанова собрал с постояльцев в пользу богомольцев двести франков. На другой день к нему пришла юная пилигримка и попросила дать рекомендательные письма в Авиньон. Тот немедленно написал два письма. Спустя несколько часов дама возвратила одно из них — муж сказал, что оно для них бесполезно. При этом дама просила внимательно всмотреться в письмо — точно ли оно то самое. Казанова не без удивления осмотрел свое письмо и подтвердил — да, это то же самое. Она расхохоталась и сказала, что это лишь копия, сделанная ее мужем.

— Быть того не может! — воскликнул изумленный Казанова.