Читаем Калигула полностью

– Шрам над глазом я получил как раз там, под Тубурсикумом. Нумидийская конница сломила оборону, однако пехота еще билась вовсю, выдавливая мятежников из города. Укрепления мы вернули довольно быстро, но гнать врага с улиц города на холме – тяжелая работа. Помню, как бежал вверх по улице с одним центурионом – безухим стариком по имени Панса, мы догоняли шайку туземцев-копейщиков. За нами по пятам двигалась почти целая центурия. Вдруг откуда ни возьмись из переулка выскочила вторая группа повстанцев и попыталась отрезать нас с Пансой от наших людей. И мы чуть было не пропали, когда первая группа развернулась и тоже пошла на нас. Хорошо, что воины Третьего быстрые и смелые. Я успел уложить двоих мятежников, одного ударом в горло, второго в подмышку, а потом глядь – вокруг опять мои люди. С ног до головы я был залит кровью, и пришлось тщательно осматривать себя, чтобы убедиться – кровь не моя. Но в том бою меня все же задели копьем, оттуда и этот шрам на лбу.

Мы, дети, зачарованно слушали. Пожалуй, только Калигула рассеянно играл с ножичком и барабанил пальцами по коленям. Он, конечно же, много поездил с отцом в Германии, когда носил свои маленькие калиги, и уже видел войну, пусть и на расстоянии. Не думаю, что ему нравилось военное дело. Мать же была сражена.

– Бесценная Юнона! Неужели тебе обязательно так рисковать, сын мой? Трибуны не должны воевать. Центурионы – да, поскольку ведут за собой воинов, но они профессиональные солдаты! Я не для того отсылала тебя подальше от императорского дворца, чтобы ты подверг себя еще большей опасности. Нерон, тебе суждено вершить великие дела!

Мой старший брат только улыбнулся на это:

– Человек, который собирается править миром, сначала должен пролить пот и кровь ради своего народа. Не забывай, мама, сам Цезарь сражался с белгами. Август был на корабле во время битвы при Акциуме. И даже старый Тиберий успешно воевал в Германии, когда был молодым военачальником. Все наши великие предшественники сначала прославились на поле брани и только потом воссели на трон. Ты ведь не думаешь, что я пойду более легким путем?

– Берегись, юный Нерон!

Удивленные, мы все обернулись на голос, но его сухое потрескивание уже поведало нам, кто говорит. В дверях стояла наша прабабка Ливия, первая императрица Рима и супруга несравненного Августа. Это была одна из самых знаменитых женщин в долгой истории Рима, и я, по возможности, старалась брать с нее пример. Во время того визита Ливии было уже за восемьдесят, тем не менее, когда раб бросился помочь ей, она велела ему не мешаться под ногами и оттолкнула своей тростью. Потом доковыляла до скамьи и, с кряхтением и суставным скрипом, уселась.

– Бабушка, – улыбнулся Нерон, – это всего лишь царапины. Не о чем и говорить.

– Берегись не мечей, мальчишка! – фыркнула великая римская матрона. – Берегись успехов!

Мать согласно закивала, однако Нерон только пожал плечами:

– Когда идет битва, я не могу торчать на холме, подавая командирам скамеечки для ног да кубки с вином. Бабушка, во мне течет кровь отца, ты знаешь это.

Ливия закашлялась, потом вытерла губы и обратила на моего старшего брата прозорливый взгляд:

– Я же не говорю тебе, что сражаться не нужно. Да, мой мальчик, это у тебя в крови. В твоем роду все мужчины были воинами. Но советую тебе воевать без лишнего шума. Постарайся обойтись без наград и славы. Воткни меч в живот бербера, коли так надо, но не залезай на взятое укрепление, размахивая штандартом. Твой главный враг – внимание людей. Успех в больших количествах может быть опасным, а Тиберий – неблагодарный змей в лучшем случае…

Мать резко оборвала старуху:

– Ливия, нельзя так говорить!

Та опять фыркнула:

– В моем возрасте можно говорить все, что вздумается. И Тиберий – мой сын, ко всему прочему. Если и есть у кого-то право называть его ядовитой змеей, то прежде всего у меня.

Мать все равно волновалась. Ее взгляд лихорадочно забегал по комнате, словно за драпировками прятались императорские шпионы, выискивающие очаги инакомыслия. Теперь, оглядываясь на свое детство, я думаю, что она обладала большей проницательностью, чем мне казалось. Но по крайней мере, в тот день за нами не следили, и Ливия невозмутимо продолжала:

– Тиберий – опасный зверь, дети мои, хотя и прикидывается жалким немощным стариком. Даже будь он при смерти, все равно сумеет отдать приказ, чтобы вас бросили в Тибр, и такие приказы весьма в его духе. Ваша мать пребывает в уверенности, будто он причастен к гибели Германика, и я вполне допускаю, что она не сильно заблуждается. Помню, как Тиберия одолевала злобная зависть к успехам вашего отца, и теперь подмечаю все те же признаки. Сенат воспевает сыновей Германика, и каждая их похвала толкает Тиберия еще глубже во мрак ненависти. Каждое приветствие в их адрес – еще одно бревно в костре, который он заготавливает для нашей семьи. Со стороны вашей матери это не излишняя тревога, а несвойственная ей мудрость…