Читаем Календарные дни полностью

Наталья Васильевна, забыв о служебных, обязанностях и ведомственной субординации, прильнула к лектору и потерлась о плечо лицом, точно чистоплотная кошка. Жертвенность и доверчивость никогда не смешны и не назойливы. Они — не собственнические, не ищущие нагло своего удовольствия — умиляли Климова. Случался с ним грех — кто не без того? — пользовался иногда слабостью и душевным допуском, желанием любить или быть любимым. Столько же раз случалось и обратное: потому что кроме этого разрешения на любовь существовало такое же вольное и природное право на невыбор и нелюбовь. Последние возникали часто по ничтожным причинам. В Наташе не нравилась ее глупость, как Климову мнилось, и очень большая, вытаращенная вперед грудь — точно грудь ревностного четвертого человека в армейской шеренге.

Климов, вдыхая липовые ароматы и сырость, знал, что дальше того, что позволял с девушкой прилюдно (а и ничего он не позволил еще), не разрешит — желания не будет и не то ему надо.

Слезливое нудное танго наконец выдохлось. Люди возвращались на исходные позиции.

— Ах, как хорошо сейчас на душе! — еле слышно призналась Наташа, которой действительно случайно стало так, она и о Климове забыла, унеслась в мечтах к неопределенному счастливому бесформенному будущему, которое у двадцатилетней девушки такая же реальность и правда, как в зрелой жизни — работа, роды, долги, дурные настроения и хвори.

— Как прекрасна жизнь, — повторила девушка, и это повторение усилило законное присутствие блаженства здесь, в ночном липовом саду. — Так бы и стояла вечность под луной, под деревьями, под тихими ветрами и музыкой.

— Возьмите в компанию, — шутливо напросился Климов. — Мне реже случается бывать в тех местах, где хорошо.

Наташа прижала руку Климова к себе, придавая словам лектора тот оттенок, который сама же и вложила в звуки и который, заметим кстати, во все времена служил причиной частых недоразумений между мужчиной и женщиной. Разногласия и нелепости в отношениях случаются оттого, что люди, обладая даровой способностью и правом на любовь, не слишком часто признавали их за другими. Ну и обманывались тем.

— Спать, верно, пора, — Климов начал осторожно отпрашиваться с площадки.

Тут распорядитель навязал народу «белый танец». К Климову сразу же подошла, порывисто протягивая руку и улыбаясь, женщина. Климов, как и всякий испуганный мужчина «нарасхват», оглянулся, ища спасения у Натальи Васильевны, но та, снисходительно кивнув, позволила увести партнера и даже слегка подтолкнула его.

Климов пробирался, ведомый женщиной, в середину круга. И чем ближе подвигались, тем большее смущение охватывало молодого лектора. Он не мог понять, в чем дело, смотрели люди на них не так, что ли? Может, оттого, что черноволосая, смуглая, как валашка, подруга глядела ему в глаза прямо, без тени па́рного скопидомства и стыда и молчала. Но если бы только смотрела. Незнакомка вся светилась, точно наконец после долгих мытарств изловила синего павлина счастья. Глаза женщины откровенно, до неловкости грубо и одновременно робко точно говорили: ты мой. На этот танец, на чудный теплый вечер, навсегда-ты-мой. Никому не отдам тебя. Климов слегка струхнул и смешался. Чужая порывистость и ясность намерения связали его тело тупым недоумением, раздражением на бабий маскарад, на эти проклятые танцы и приезд в сельский уголок активного отдыха и развлечений.

Климову совсем уж стало невмоготу, он боялся взглянуть на спутницу и мрачно уставился на танцевальный пол. Да все равно жег восторженный прищур, полный тяжелого, случайно найденного счастья.

И еще хуже для него было обнаружить перед женщиной, что он раздражен и чувствует только тяжесть и стыд. Климов попытался спасти положение и будущее хотя бы душевное спокойствие светским разговором.

— Хорошая погода, — вымучил он фразу. — Не правда ли? А вы приехали, верно, издалека?

Женщина смотрела на него ясно и давно знакомо, смело — точно лектор обращался не к ней, словно вообще не говорил.

«Господи боже мой, — внезапная догадка так поразила Климова, что он помимо воли сильно сдавил тонкую кисть руки. — Она немая!»

Женщина поморщилась от боли, но лучистый взгляд выражал ту же преданность и необыкновенную радость.

«Идиллии на то и рождаются, чтобы их разрушали, — смятенно размышлял Климов, путаясь в аргентинских па. — Согласен и принимаю. Но почему корежить надо именно мой покой?»