Так Марло стал играть первую скрипку в их диалоге, и продолжалось это несколько лет. Кое-кто и сегодня убежден, что их двойственный союз той поры вылился в создание подлинных шедевров – «Ностромо», «Случая», «Золотой стрелы»¹². Как же,– указывают ценители,– душа человеческая – потемки, это омут, в глубинах души обитают жуткие чудовища; только романисту подвластна эта стихия внутренней жизни, ведь подлинный соперник человека он сам; наша Голгофа – это не одиночество, а другие. Таким читателям особенно нравится, когда острый взгляд рассказчика устремлен не на пустынную гладь океана, а на бедную, корчащуюся в муках душу. Согласитесь, однако: поворот был сделан резкий, если Конрад и вправду последовал совету Марло изменить угол видения. Дело в том, что «оптика» романиста – инструмент сложный и глубоко персональный. Сложный потому, что приходится каждый раз подолгу настраивать фокус, чтобы «поймать» героев и точно дать стоящий за ними и существующий помимо них фон. А избирательный он потому, что у романиста, как у каждого человека со своим особым видением, не такой уж безграничный круг обзора и есть всего несколько сторон жизни, которые он может представить со всей достоверностью и убедительностью. Сбить эти настройки очень легко – во всяком случае, Конрад во второй половине жизни так и не смог вернуть точный фокус, чтобы герои и фон не разъезжались. Когда он принялся живописать сложные характеры своих новых героев, он уже не верил в них так, как верил когда-то в своих бывалых мореходов. Только попробует выстроить связь, определить их отношение к миру ценностей и верований – той незримой субстанции, с которой имеют дело романисты, все распадается: не знает он толком эти ценности. Вот и приходится спасать положение, прибегая в который раз к знакомой сентенции: «Он крепко держал штурвал, зорко всматриваясь в даль»¹³. Вот и вся философия. С течением времени такие короткие жесткие фразы удовлетворяли все меньше и меньше – мир менялся на глазах, усложняясь, становясь все более тесным. Нарождались новые типы мужчин, женщин, с разносторонними интересами, взглядами, – их уже невозможно было уложить в прокрустово ложе одной фразы, а если даже это и удалось бы, то очень многое попросту осталось бы за бортом. Тем не менее сильная романтическая натура Конрада искала императива, который можно применить ко всем героям его историй. В глубине души он по-прежнему верил в то, что мир цивилизованных тонких личностей живет по «нескольким очень простым законам»; вопрос только в том, как обнаружить их среди тьмы им подобных? В гостиной ведь нет мачты, на которую можно забраться, чтобы кинуть взгляд окрест и закричать «Земля!», а тайфун, к сожалению, не может служить лакмусовой бумажкой для определения истинных качеств политиков и предпринимателей. Вот и получается, что Конрад искал и не находил желанных опор; возможно, поэтому его поздние произведения оставляют чувство разочарования, недоумения и усталости – всё в них как-то размыто и незаконченно. Единственное, что по-прежнему различаешь в неясном полумраке повествования, – это извечную конрадовскую заповедь: верность, сострадание, честь, долг… И она, конечно, прекрасна, вот только звучит несколько заученно, словно автор и сам понимает: времена уже не те. Все-таки, что ни говори, а по складу ума Марло – философ. Любил засиживаться на палубе; рассказчик он был великолепный, а вот беседу вести не умел. Как ни хороши «мгновения озарения», но их уже не хватает, чтоб осветить медленное течение лет и расходящиеся по воде круги. И потом, он, похоже, упустил из виду главное: чтобы писать, художник должен верить.

Вот почему мы обходим стороной позднего Конрада, хотя иногда и делаем вылазки в его зрелые произведения, причем небезуспешно. И все-таки наша главная любовь – его ранние романы «Юность», «Лорд Джим», «Тайфун», «Негр с „Нарцисса“», их мы готовы перечитывать до бесконечности. И если спросят: что, по-вашему, останется из сочинений Конрада и какое место займет он среди романистов, то мы вспомним эти ранние саги, именно благодаря им мы постигаем некую древнюю истину, лежащую в основе сущего. Сравнивать их с другими книгами кажется пустым и несерьезным занятием. Они встают в нашей памяти – высокие, прямые, ослепительно-чистые и прекрасные: так звезды медленно загораются во мраке тропической ночи, вон одна сверкнула алмазом в вышине, а вон другая засияла в ответ.

<p>Романы Томаса Гарди<a type="note" l:href="#n22">[22]</a></p>