Читаем Как читать книги? полностью

Но, притом что ранние романы исполнены стихии терпимости и сострадания, в них есть внутренний драматизм. Да, она показывает себя мастером большой формы, способным охватить широкий круг персонажей и тем: и деревенских дурачков, и неудачников, и матерей с детишками, и собак, и цветущие миддлендские луга, и фермеров за кружкой эля – то философствующих, то в стельку пьяных, и торговцев лошадьми, и хозяев постоялых дворов, и поддъяков, и плотников… Все окутано легкой романтической дымкой – дымкой прошлого: между прочим, это единственная ее поблажка романтическому чувству. Все до одного романы читаются поразительно легко, без всякой натянутости. Но если посмотреть на них в целом, в перспективе, то станет ясно, что флер воспоминаний постепенно тает. И дело вовсе не в том, что слабеет ее перо: как раз наоборот – на наш взгляд, ее талант как нигде мощно проявился в «Миддлмарче», а он был написан в зрелые годы: это великая книга, несмотря на все огрехи, один из немногих английских романов для взрослых, зрелых людей. Нет, дело в другом: просто сама писательница потеряла интерес к миру сельской природы, как, собственно, и в жизни ее пристрастия тоже переменились. Как ни приятно предаваться воспоминаниям о прошлом, от себя не убежишь: даже в самых ранних романах прорывается беспокойный дух томления, поиска, разочарования и неудовлетворенности, который может принадлежать только одному человеку – самой Джордж Элиот. И если в «Адаме Биде» ее личность только угадывается в образе Дины, то в Мэгги из «Мельницы на Флоссе» она открывается с обезоруживающей полнотой и откровенностью. В «Раскаянии Дженет» она, понятное дело, сама Дженет, она же Ромола, она же Доротея, жаждущая мудрости и обретающая лишь ей одной ведомое счастье в браке с Ладиславом¹⁸. Такие alter ego могут запросто настроить читателей против автора, и не без оснований: ведь это из-за них нам кажется, что она ведет себя дурно, то и дело попадает впросак, тушуется, берет менторский тон и обнаруживает нрав простолюдинки. Однако не будь в ее романах таких сестер-близнецов, от них мало что осталось бы, хотя, наверное, на художественном мастерстве, на праздничной и домашней атмосфере соответствующих сцен такая гипотетическая утрата сильно не сказалась бы. Неудача же, постигшая Джордж Элиот с ее героинями, – если мы вообще вправе говорить о неудаче, – явилась следствием того, что прозу она начала писать только в тридцать семь лет, когда у нее уже сложилась болезненная привычка самоотторжения. В течение долгого времени она гнала от себя всякую мысль о самой себе, а когда занялась литературой и первый творческий запал прошел и появилось чувство уверенности в собственных силах, она уже усвоила повествовательную манеру от первого лица и иначе писать не могла, хотя делала это всегда с оглядкой, без той непринужденности, какая бывает у писателя в молодые годы. Стоит только какой-нибудь ее героине обмолвиться о чем-то, что ей близко самой, как в речи тут же появляется натянутость. Как только не старалась она скрыть это внутреннее родство! И наделяла своих героинь красотой и богатством (коими сама не обладала), и придумывала разные невероятные способы самомаскировки, например пристрастие своих женщин к бренди… И все равно, несмотря на всяческие уловки, факт остается фактом: в каждом романе она появляется перед нами собственной персоной на фоне мирного буколического пейзажа, и ничего тут не поделаешь – такова неотразимая сила ее личности и таланта.

Самый наглядный пример того, что может натворить в романе своенравная героиня, – это судьба прелестной девочки благородных кровей, появившейся на свет в местечке «Мельница на Флоссе». Пока она маленькая, с ней нет особых хлопот: шалунью можно утихомирить с помощью цыганского табора или куклы – положим, дать ей в руки молоток и пусть себе вгоняет гвозди в тряпичное туловище. Но вот беда: девочка-то подрастает, и не успела Джордж Элиот оглянуться, как на руках у нее оказывается взрослая женщина, которую ни цыганами, ни куклами, ни городком Сент-Огг не заманишь, – ей подавай что-то совсем другое. Приходится выводить на сцену сначала Филипа Уэйкема, затем Стивена Геста. Критики часто пеняли ей на то, что первый из персонажей неубедителен, а второй слишком плоский, однако дело не столько даже в неумении Джордж Элиот рисовать мужские образы (а они у нее действительно получаются малоубедительными и ходульными), сколько в сомнении и растерянности, охватывавших ее всякий раз, когда она задумывалась над образом подходящего для героини спутника жизни. Ведь это означает, что ей надо забыть о привычном, знакомом и дорогом ее сердцу мире детства, где царят простые нравы, и заставить себя переступить порог великосветской гостиной, где молодые господа по утрам занимаются вокалом, а барышни вышивают на пяльцах для благотворительных базаров ночные колпаки. Естественно, она чувствует себя не в своей тарелке – то-то она так прямолинейно изображает жизнь «добропорядочного общества».