И как, интересно,– давайте помечтаем,– новая жизнь подействовала бы на полдюжины романов, которые Джейн Остен могла бы написать, но не написала? Она едва ли переключилась бы на криминальные, любовные или авантюрные сюжеты, а издательские заказы, которые, скорей всего, посыпались бы на нее как из рога изобилия, вряд ли сказались бы отрицательно на тщательной отделке ее произведений; дифирамбы же друзей наверняка оставили бы ее равнодушной. Но что точно изменилось бы, так это ее кругозор: он, конечно, расширился бы. И она уже не чувствовала бы себя в полной безопасности, как прежде. Это ослабило бы комическую сторону ее романа, зато она меньше полагалась бы на диалог (как она уже попробовала делать в «Доводах рассудка») и все больше углублялась бы в характеры своих героев. Ведь знаменитая остеновская скоропись, ее потрясающий минимализм хороши тогда, когда необходимо двумя-тремя фразами, воспроизводящими светскую болтовню, навсегда запечатлеть в сознании читателей образ какого-нибудь адмирала Крофта или какой-нибудь миссис Мазгроув; когда можно целые главы анализа психологического состояния героев убрать в подтекст. Однако этот метод перестает работать, как только ты ставишь целью передать всю сложность человеческой природы. Поэтому Джейн Остен пришлось бы искать новую манеру письма: столь же ясную и взвешенную, как прежде, только намного глубже и многозначнее, манеру, которая не только емко передавала бы то, о чем говорят герои, но и то, о чем они умалчивают; не только раскрывала бы характеры людей, но и описывала бы саму жизнь. А это значит – ей пришлось бы научиться видеть своих героев со стороны и показывать их не крупным планом, по отдельности, а общим, групповым. Это придало бы бо́льшую остроту и злость ее перу сатирика, заставив ее реже, зато резче пускать свое оружие в ход. Она стала бы предшественницей Генри Джеймса и Пруста…– впрочем, довольно. Что толку мечтать, если гениальная писательница, мастер художественного слова, автор бессмертных книг умерла в тот момент, когда «она только-только почувствовала уверенность в успехе»³⁰.

<p>«Джейн Эйр» и «Грозовой перевал»<a type="note" l:href="#n17">[17]</a></p>

Со дня рождения Шарлотты Бронте прошло сто лет, а прожила она – ныне легендарная личность, предмет поклонения, законодательница литературы, всего тридцать девять¹. Интересно, не умри она молодой, проживи обычный срок, отпущенный смертному, какие про нее ходили бы тогда легенды? Ведь могла бы стать, подобно некоторым своим знаменитым современникам², завсегдатаем литературных салонов в Лондоне и иных местах, объектом повышенного интереса портретистов, героиней нескончаемых историй, автором более десяти романов; наверняка написала бы воспоминания о событиях сорокалетней давности, о которых еще помнило бы старшее поколение – свидетели ее громкой прижизненной славы. Как знать, возможно, она разбогатела бы, – во всяком случае, жила бы себе припеваючи. Только все это неправда: на самом деле, единственный способ представить ее образ неискаженно, это вообразить неприкаянную душу, которой нет места в современном мире, и, вернувшись мысленно на пятьдесят лет назад, нарисовать в воображении дом приходского священника, затерянный среди необжитых йоркширских пустошей. В этом доме на безлюдье – самое ей место: где еще преклонить голову сирой, несчастной, восторженной душе, вынужденной зарабатывать себе на хлеб насущный?

А раз таковы обстоятельства, они не могли не сказаться на характере писательницы и, скорей всего, оставили след в ее творчестве. Как же иначе, рассуждаем мы: ведь, возводя задуманную постройку, романист использует очень хрупкий материал, стремясь во что бы то ни стало придать сооружению всамделишный вид, и постепенно городит вокруг непролазные дебри чепухи. Поэтому мы с большой неохотой засаживаем себя снова за «Джейн Эйр», подозревая, что выстроенный в ее воображении мир окажется на поверку сундуком моей бабушки – пронафталиненным викторианским хламом времен середины девятнадцатого века: а чем еще может удивить дом приходского священника в северной глуши, куда заглядывают одни зеваки да архивариусы? Итак, «Джейн Эйр» – открываем, начинаем перечитывать и буквально на второй странице все наши сомнения улетучиваются:

«Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа; слева оконные стекла защищали от непогоды, хотя и не могли скрыть картину унылого ноябрьского дня. Перевертывая страницы, я время от времени поглядывала в окно, наблюдая, как надвигаются зимние сумерки. Вдали тянулась сплошная завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрепанными бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые гнал перед собой ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший»³.