Но кончилось тем, что эти еженедельные методические прогулки Боранов привлекли к себе внимание крепостной полиции. В одно из воскресений 1810 года к Боранам подошел агент полиции и потребовал ответа: что, собственно, привлекает их сюда каждое воскресенье, так как это место далеко не из веселых? Все страшно растерялись; Боран, путаясь, наскоро сочинил какой-то предлог. Агент стал еще суровее, записал их имена и местожительство и впредь строго запретил появляться вблизи государственной тюрьмы.

Они отправились домой в полном отчаянии. В следующую неделю Боран трепетал и вздрагивал от каждого звонка, с ужасом ожидая, что придут арестовать его, разлучат с Рене и бросят в тюрьму.

Однако этого не случилось. Но случилось худшее: это запрещение так подействовало на Рене, что совершенно подкосило ее силы. Она, видимо, слабела с каждым днем и медленно умирала от истощения, подтачиваемая своей сердечной скорбью. Весь околоток недоумевал и не знал, чему приписать страшную перемену с ней.

— Что с бедняжкой? — сказала одна из кумушек, знавшая Рене с самого детства. — Страшно смотреть: одни глаза остались!.. Да и глаза-то… такие жуткие!

Боран пригласил доктора. Тот оказался форменным ослом: стукал, слушал, качал головой… Поставил диагноз: «Малокровие… худосочие… кровь кидается… Почем я знаю!» Отведя же Борана в сторону, он авторитетно заявил: «Вы бы ее, знаете, постарались замуж выдать!» Боран даже руками развел: разве он мог, зная душевное состояние своей дочери, сунуться с подобным советом?

А Рене между тем продолжала гаснуть. Боран рвал на себе волосы, упрекая себя в непростительной непредусмотрительности, недогадливости… Еще бы! Мыслимо ли было принимать к себе в дом Шарля, когда ему было десять лет, а Рене — двенадцать? Тогда они были детьми, да! Но надо было подумать о том, что дети растут и что детская привязанность способна превратиться в чувство иного характера… Ах, где была его голова! Он слишком много думал о своих королях, о Франции, о законном престолонаследии. Он был слишком рьяным верноподданным, но, очевидно, плохим отцом, раз его дочь умирает теперь по его вине!

XXXI

Близился день бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой Австрийской. Предстоящее событие влило некоторую энергию в сердца обитателей домика Борана, окрылило их смутной надеждой. Газеты сообщали о бесчисленных милостях, об амнистии политическим. Бораны стали трепетно надеяться: может быть, освободят и принца? Но ничто не подтвердило этой сладкой надежды.

Милости и льготы Наполеона не простирались на венсенского узника. Бораны видели из окон радостное волнение толпы, приветствовавшей свою новую императрицу, слышали оживленный гул, возгласы, смех, видели, как народ стремился на празднества, происходившие с музыкой. Нет, принца держат по-прежнему в заточении. Зачем же их мучают этим весельем, таким чуждым их измученным сердцам?..

Состояние здоровья Рене сразу ухудшилось. Она поняла, что все пропало навеки, что нет ни малейшей надежды на восстановление Бурбонов, что последние совершенно и безвозвратно позабыты народом. В нем сохранились лишь самые смутные воспоминания о королях Франции, как отголоски далекой старины, как чуждые и ненужные пережитки. Для французов существовал лишь один император, великий император, все властно заслонивший своей мощной, победной личностью. Вся молодежь была охвачена восторженным поклонением своему гениальному герою-монарху, а десятилетние дети даже не знали имен последних королей Франции. Да, все, что касалось Бурбонов, было позабыто, умерло и уже не воскреснет вновь.

Рене поняла это, и сознание полной безнадежности спасения ее «Шарля» и восстановления его прав окончательно сломило ее.

Однажды, когда Борану в одну из своих кратких отлучек пришлось проходить мимо Пале-Рояля, он вдруг почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку и услышал чей-то голос, радостно воскликнувший:

— Ага, наконец-то я нашел вас! Ну и задали же вы мне работу!.. Уж как ловко запрятались!

Боран нервно вздрогнул и оглянулся: это оказался Давид Дитрих, врач, лечивший принца у себя на дому, в Майнце. Он продолжал:

— Ведь я с тех пор уже третий раз в Париже!.. Вот-то я набегался зря!.. Был на Вавилонской улице — никого. Искал в других местах — и тоже безрезультатно. Наконец-то я нашел! Нет, уж я вас теперь не выпущу! Как поживает ваша дочь?.. А ваш сын? Теперь он, верно, уже крепко держится на ногах? А?.. Ну-с, господин Гранлис, что же с вами? Вы точно с луны упали! Право! Что же вы молчите?

Часовщик глубоко передохнул и отрапортовал одним духом: