Читаем Кабаре полностью

Радуйтесь, юные журналисточки: такие как я, покидают этот мир рано и освобождают насесты для ваших лапок. Цепляйтесь, девочки!

«Дорогие государственные органы. Если придете – а вы придете, уверена – не топчитесь по ковру в обуви. В моем уходе – заявляю в здравом уме и трезвой памяти – прошу никого не винить. Ни на что не в претензии. Ничем не обижена. Спасибо, что дозволяли дышать и, даже когда кричала сильно – не трогали. А то, что не слышали призывов о помощи – так это не от вашей черствости, а от моей природной интеллигентности: понятным вам языком говорить не выучилась…»

Мама… Пред тобой одной виновата, тебя одну бездушно травмирую… Записку не оставлю, чтоб ты не хранила, и душу свою не раздирала, перечитывая. Все хорошо, мама. Все своим чередом. Много позже встретимся – тебе Алинку еще на ноги ставить! – много позже встретимся, сядем в палисадничке, вжавшись друг в друга плечиками… сядем в палисадничке, тогда объясню.

Слезы? Это от счастья, мама. От чуда легкости избавления… Да что они нам? Пусть себе льются, раз им так хочется…

Все, пойду. А то сейчас Масковская ванну займет, век трубы не допросишься… Стоп, какая Масковская? Все ж разъехались… А ремень Свинтусовский очень кстати пришелся. Вот она – резолюция на заявлении – все под рукой, все так ладно складывается…

Иду к тебе, Димочка… Не торопи, дурбецело. Никуда не денусь уже. А страшно как! Нет, не страх смерти… за кого ты меня принимаешь? Страх жизни, миленький, страх бытовых неурядиц…. Вдруг труба оборвется, не выдержит? Это ж скандал будет, затопим ведь, а соседи буйные. И крючок в двери хиленький… Ворвутся агрессивные-необузданные, а я стою тут, голая, на краю ванны, вместо клеенки этой нашей идиотской душ зашториваю… Или валяюсь в луже, к трубе ошейником пригвожденная… Ворвутся, затопленные – а я тут. Что они про меня подумают?

Прости, Димочка, мое малодушие. Отпустило уже. Прочь, хлопоты будничные, прочь, сиюсекундные! Не ваша я – уже одной ногой в вечности! Врубай, Димка, музыку. Громче врубай, пусть порадуются! Фокстрот хочу! Именно! О, как заводит, как пронизывает. Спасибо, мальчик мой. Бери меня, веди меня, действуй… Потанцуем?

Резала ступни, чтоб хвастать порезами…

Не впечатляет –

Ни тебя, ни меня, ни вечность.

Толку в сдирании корок с чужих отболевших царапин?

Надо резать в прямом эфире!

Смотрите, как сыплются капли…

Мама!

Объективный взгляд

Висит. Барахтается в зеркале, как пронзенный червяк на удочке. А руки-то слабые, не подтянуться, не удержаться, не вырваться. Подбородком к трубе тянется, шею вытянула, глаза залиты… Жалкое зрелище, омерзительное.

Фу-у-х, дотянулась ступней до опоры. Вот она, ванны кромочка.

Замерла в припадке трезвости. Осколки сердечного приступа с диким стуком из ушей выскакивают… Спокойно! Поигралась и хватит… Что творишь,, безумная? Осознание, острым приступом:

Цветаева повесилась на ремне, подаренном Пастернаком перед эвакуацией для удобства переноски чемодана. Цветаева писала за считанные дни до смерти заявление с просьбой принять ее работать посудомойкой в столовую. Цветаева оставила три предсмертных записки: Муру – самому близкому; «дорогим товарищам», что должны были довезти Мура до Чистополя; предполагаемым опекунам – Асееву и его жене – которых умоляла о Муре заботится… Конечно, каждый пишет о своем… Но ведь именно три записки! Все сходится!

Сюжеты не повторяются? Судьбы умирают вместе с носителями?

И маков сорвав букет

Что звали меня Мариной

И было мне столько лет…

Не бойся, мол здесь могила,

Мол встану сейчас, грозя,

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя…

Как сходится, как до смешного все сходится! Паук, заблудившийся в собственной паутине… Нонсенс? С виду нонсенс, но ведь случилось же!

– Освобождайте ванну, здесь вам не купальня! – чужие люди с правом на мою собственность, тарабанят в дверь сбитыми кулачищами.

Я вас прощаю! Фокстрот снова включен… Ой, скользко тут! Хихикаю, как в детстве на катке в первый раз неумелой коровою… Ой, смешно нога катится, ой я незграбная!

Держи меня Димка, падаю… А!

Прими меня Боже, грешную…

Объективный взгляд:

Финиш.