Читаем К Лоле полностью

Приближающийся «Икарус» сигналит фарами и плавно притормаживает. В нашей группе никто, кроме меня, даже не шелохнется, ожидая, пока дверь с тихим скрипом не отъедет в сторону до упора, открывая путь в чудесный Сезам на колесах. Сидя в его уютном полумраке в мягком кресле с подлокотниками, я мешаю сну разукрасить день по-своему и через увеличительное стекло воображения смотрю, как он медленно опускается в бездонную шахту воспоминаний.

Перемудрил я с Лолой, что ни говори. Тысячи километров намотал и миллион дум передумал, оставаясь все время в какой-то растерянности. Забыл об элементарных вещах и даже не взял ее за руку, не обнял, когда мы сидели на берегу. Я все ждал чуда, и она ждала чуда, но не было третьего, кто совершил бы его за нас. Кому-то из двоих нужно было обратиться крылатым богом и, подставив другому спину, сказать: «Садись!» Но штука в том, что с горним костюмом однажды пришлось бы расставаться и, продолжая жить бок о бок, выдерживать соседство другого третьего — раскаяния за настырное желание принести себя в жертву. И рано или поздно с одной из сторон — вероятнее всего, с моей — прозвучал бы упрек: «Ты не ценишь того, что я для тебя сделал». Проблема в том, что это был бы упрек, адресованный не человеку, а прошлому. Но следует знать, что прошлое — чрезвычайно прочный щит и всегда возвращает брошенный камень обратно.

Поэтому мужчина и женщина должны сходиться в простых житейских ситуациях, без декламации стихов и полетов на метле. Достаточно простого букетика хризантем. Нет нужды дарить доставленные специальным авиарейсом из Мапуту экзотические цветы.

На этом я заснул и пробудился, когда мы проезжали Суперфосфатный. Следил то за луной, то за дорогой, пока они не потерялись между домами. Вскоре узнал бульвар Максима Горького. Швейцар у входа в гостиницу встрепенулся, увидев останавливающийся «Икарус». Поправив очки, он оценил вышедшую из автобуса публику и вернулся к прежнему занятию: продолжил разглядывать пуговицу на обшлаге.

Я поужинал в ресторане, вернулся в холл и там встал около автомата с напитками. Побросав в монетоприемник лишнюю мелочь, нажал на подсвеченную кнопку, и из глубин агрегата, мягко громыхая, выкатилась пластмассовая бутылка кока-колы. На полукруглом диване, с которого можно было осматривать холл гостиницы или сквозь прозрачную стену наблюдать аллею кустарников, расположился иностранец. Я сел в кресло напротив и заметил, что иностранец был в нервном напряжении, по его лицу пробегала судорога, пальцы равномерно барабанили по ручке дивана. Кажется, вырвавшийся из-под пробки пшик вконец его перепугал. Он поднялся и ушел. Вскоре я сам вернулся в номер. Пустота. Вещи собраны. Отпивая из бутылки, прошелся по комнате, пнул дверь в ванную, прислушался к звукам индийской музыки за стеной, включил телевизор.

На перенасыщенном розовым цветом экране танцевал Шива с лицом, показавшимся мне копией моего собственного. Он угрожал существу, чем-то похожему на бутылку кока-колы, которую я держал в руке. Движения Шивы повторяли танец огня, исполненный однажды на костях двадцати поленьев в печи дедушкиного дома. В конце его губительный глаз раскрылся и извергнул в сторону бедного существа горизонтальный столб пламени. Бутылка обожгла мне руку, и я с размаху швырнул ее в распахнутое окно. Если бы она упала на кровать или на пол, боюсь, немедленно начался бы пожар.

Я приложил к ладони оставшуюся от полета освежающую салфетку, нажал локтем на выключатель света и, лежа в кровати, решил сочинить обращенную к Востоку прощальную речь, чтобы произнести ее в темноте, потому что завтра на это не будет времени. Завтра меня разбудит звонок дежурной по этажу, я быстро оденусь, прихвачу сумку, сдам ключ и запрыгну в экспресс до аэропорта, а по пути испытаю чувство, будто все удаляющиеся объекты застывают: с неясной мне целью кто-то замораживает их за моей спиной целыми домами и улицами, чтобы сохранить неизменными на неизвестно какой долгий срок. Так, может, мне нужно кое-что сказать?

Прощай, Восток! В пепле Афрасиаба покоятся мои вынутые тобой внутренности. Пусть я не понял тебя и мои чувства далеки от твоих — я предан тебе и в душе коленопреклонен в полном соответствии с куртуазным кодексом, усвоенным по книжным репродукциям средневековых гравюр. Словно щедрый на слезы Маджнун, я тоже плачу при расставании с тобой. Итак, прощай! Я никогда не вернусь.