Читаем Измеряя мир полностью

Гумбольдт стоял перед огромным каменным колесом. Бесконечный хаос из сплетения ящериц, змеиных голов и разломанных на геометрически различимые осколки человеческих фигур. В самом центре — лицо с высунутым языком и глазами без век. Он долго вглядывался в него. Постепенно хаос приобрел какой-то порядок; Гумбольдт начал понимать аналогии и соответствия, картины дополняли друг друга, повторяясь в символах с искусной закономерностью закодированных чисел. Перед ним был календарь. Он попытался срисовать его, но у него ничего не вышло, и это было как-то связано с лицом в центре колеса. Он спрашивал себя, где он встречался с этим взглядом. Ему вспомнился ягуар, потом мальчишка в глиняной хижине. Он с беспокойством посмотрел на свой блокнот. Тут нужен профессиональный рисовальщик. Он уставился на это лицо, и то ли дело было в жаре, то ли в запахе маисовых лепешек, но только Гумбольдт отвернулся.

Двадцать тысяч, весело сказал рабочий. Для освящения храма в жертву принесли двадцать тысяч человек. Одного за другим: вырывали из груди сердце и отрубали голову. Очередь из дожидающихся тянулась до самых окраин города.

Мил человек, произнес Гумбольдт, не городите чепухи!

Рабочий посмотрел на него обиженно.

Двадцать тысяч в одном месте и в один день — этого даже нельзя себе представить. Да и жертвы не потерпят. И зрители не смогут вынести. Более того: мировой порядок не потерпит такого! Если бы такое действительно происходило, наступил бы конец универсума.

Универсуму на это плевать, сказал рабочий.

Вечером Гумбольдт обедал у вице-короля. Андрее дель Рио тоже был тут, и многие члены правительства, директор музея, несколько офицеров, и маленький молчаливый господин с темным цветом кожи, и необычайно элегантно одетый граф де Монтесума, праправнук последнего верховного правителя ацтеков, гранд испанского королевства. Он жил в замке в Кастилии и прибыл на несколько месяцев в колонию по своим делам. Его супруга, высокая красавица, с нескрываемым интересом разглядывала Гумбольдта.

Двадцать тысяч — это правда, сказал вице-король. Может, даже и больше, оценки тут расходятся. При Тлакаэлеле, последнем верховном жреце, всю страну утопили в крови.

И не потому, что настолько была желанна власть подобного верховного жреца, сказал Андрее. Там все регулярно занимались истязаниями, даже самих себя. Например, я прошу прощения у дам, по торжественным праздникам прокалывали собственный инструмент любви и пускали кровь.

Гумбольдт закашлялся и тут же заговорил о Гёте и о своем старшем брате, упомянув об их общем интересе к языкам древних народов. Они рассматривали эти языки как своего рода более совершенную латынь — бывшую чище и стоявшую ближе к истокам возникновения мира. Его очень интересует, можно ли утверждать такое о языке ацтеков.

Вице-король вопросительно взглянул на графа.

Он не может дать справку, сказал тот, не поднимая глаз от тарелки. Он говорит только по-испански.

Чтобы сменить тему, вице-король спросил Гумбольдта, какого он мнения о серебряных рудниках.

Малоэффективно, сказал Гумбольдт с отсутствующим взглядом, во всем дилетантизм и халтура. Он закрыл на мгновение глаза и тут же увидел перед собой каменное лицо. Кто-то или что-то увидело его, он это чувствовал и теперь никогда уже не забудет. Только колоссальный переизбыток серебра, услышал он свои слова, создает иллюзию эффективности добычи. Устарелые методы, невероятных масштабов воровство, персонал недостаточно обучен.

Несколько секунд стояла полная тишина. Вице — король бросил взгляд на побелевшего Андреса дель Рио.

Может, это, конечно, несколько преувеличено, сказал Гумбольдт, испуганный собственными словами. Кое-что здесь произвело на меня сильное впечатление.

Граф посмотрел на него, едва заметно улыбнувшись.