– Матушка, Екатерина Алексеевна! – взмолился знаменитый конферансье Смирнов-Сокольский. – Это не удалось сделать даже Деникину!

Говорят, довод подействовал.

XXX

Зиновий Гердт ездил за границу с начала пятидесятых, и у него накопилось там много знакомых. Среди них был японец, славист по специальности. Этот удивительный японец говорил по-русски, то есть он думал, что говорит по-русски, а сказать ему правду в Японии было некому. Впрочем, речь не о том.

Однажды при встрече Гердт спросил этого чудесного слависта, чем тот сейчас занимается.

– Пишу диссертацию, – ответил японец.

Гердт поинтересовался темой, и японец с поклоном ответил:

– Ранний Блок.

Гердт сначала немного испугался, а потом спросил: кому в Японии нужен Блок, тем более ранний? Милый японец немного подумал и ответил:

– Мне.

XXX

Некий молодой человек написал фортепианный концерт и пришел с ним к Шостаковичу. Захотелось поделиться.

Вежливый гений пригласил гостя к роялю – и молодой человек начал самовыражаться. Через полчаса гость нанес роялю последний аккорд и, весь в мыле, повернулся от клавиатуры. Шостакович сидел на диване, обхватив себя руками.

Исполнителю удалось произвести на гения сильное впечатление.

– Ну как? – спросил молодой человек.

– Очень хорошо, – забормотал Шостакович, – очень хорошо…

И неожиданно уточнил:

– Гораздо лучше, чем водку пить!

XXX

Кстати, о водке и музыке. Одно другому мешает не всегда, что, как говорят, вполне подтверждал пример самого Дмитрия Дмитриевича.

Рассказывают, что, живя в Доме творчества композиторов в Рузе, он пошел как-то в пристанционный буфет. Взял бутылку, но не пить же одному… Правильно оценив нерешительность в одинокой фигуре стоящего, рядом с Шостаковичем быстро возник человек. Человек тут же позвал третьего – и кворум был сооружен. Они встали к буфетной стойке, нарезали, разложили, налили…

– Ну, – сказал первый собутыльник Шостаковича и протянул руку. – Федор!

Они познакомились. Истинные имена и профессии двоих участников процесса история, разумеется, не сохранила, но важно, что оба они были местные работяги.

– А ты кто? – спросили Шостаковича. Шостакович замялся.

– Я композитор, – признался он наконец. Случилась пауза.

– Ну, ладно, – подытожил диалог собутыльник Шостаковича. – Не хочешь – не говори!

XXX

Тем не менее. На предложение быть третьим Дмитрий Дмитриевич мягко, но неизменно отвечал:

– Знаете, хотелось бы – первым…

Композитора Вениамина Баснера остановили на улице трое сограждан с насущной просьбой дать им рубль на продолжение банкета.

Баснер рубля не дал.

Сограждане были настроены миролюбиво и не стали композитора бить, но по национальному вопросу высказались обильно, после чего обнялись и пошли прочь, распевая:

– У незнакомого поселка, на безымянной высоте… Композитор Баснер рассказывал о происшествии с гордостью – как историю о народном признании…

XXX

Однажды в Ленинграде, в конце пятидесятых, в выходной день, на стоянке такси встретились, подойдя одновременно, артист Юрий Толубеев и некий гегемон с семьей.

– Ой! – сказал гегемон. – Я вас знаю.

Толубеев улыбнулся привычно и обаятельно. После выхода на экраны фильма «Дон Кихот» он, сыгравший Санчо Панса, стал всенародно знаменит.

– Маш! – сказал гегемон. – Ты узнаешь? Это же артист! Из кино!

Толубеев доброжелательно кивал, подтверждая догадку зрителя.

– Ой! – говорил гегемон, не в силах поверить своему счастью. – Вы же наш любимый артист! Вы просто не представляете! Да, Маш?

Маша пискнула что-то радостное.

– Мы вас так любим! Три раза смотрели! Просто нет слов…

Так продолжалось несколько минут. Наконец подъехало такси, и Толубеев, согретый лучами народной любви, благодаря и прощально улыбаясь публике, шагнул к машине. Тут его собеседник резко помрачнел.

– Куда-а! – загородив артисту дорогу стальной рукой, протянул он. – Клоун…

И гегемонское семейство стало загружаться в такси.

XXX

Дело было в Питере, в середине семидесятых.

К Александру Володину прицепился какой-то не сильно трезвый бард и начал, что называется, мериться статью.

– Вот вы, – сказал бард, – драматург. Ладно. А я, – бард загнул палец, – поэт! – Бард загнул другой палец. – Композитор, кандидат наук, гитарист, альпинист…

Когда бард загнул все, что у него с собой было, Володин встал и молча поклонился ему в пояс.

XXX

Много позже, уже в конце девяностых, знаменитый телеведущий Кирилл Набутов зашел в пивнушку на Петроградской стороне – и увидел там Володина, заподлицо с другими стариками прилипшего к стойке со своими обязательными утренними ста граммами.

Но поприветствовать Александра Моисеевича Кирилл не успел, потому что узнали его самого.

– Набутов! – воскликнула продавщица. – Ой! Дайте автограф!

Тут же с аналогичной просьбой набежали из подсобки и другие.

– Девочки! – сказал благородный Кирилл. – Вот у кого вы должны брать автограф! – И указал на Александра Моисеевича.

– Этот? – Продавщица кинула взгляд в сторону старенького драматурга. – Да он каждый день тут ошивается!

А продавщица эта была, может быть, внучкой Тамары из володинских «Пяти вечеров» – просто не знала этого…