Студент хлопотал насчет мелкого приработка, а грандиозная метафора сложилась сама.

Дом

Вышеупомянутый ресторан ВТО был частью родного для нас всех Дома актера. Дом этот сгорел в восемьдесят восьмом году, но и сегодня, за стенами новой галереи и торгового центра, я вижу призраки тех коридоров и гостиных.

…Год, наверное, семьдесят восьмой; вечер Давида Самойлова. Он читает стихи – маленький, крепкий, в огромных лупах-очках. Просят что-нибудь из совсем нового; он некоторое время копается в листках – вот это!

«На зато – дуэт для скрипки и альта!»

Я слышал, наверное, одно из первых исполнений этого чудесного стихотворения.

Потом – ответы на вопросы. Один из них остался в памяти как образец самойловской легкости и остроты ума.

– Почему вы, москвич, живете в Пярну? Секундная пауза.

– Давайте я вам лучше расскажу анекдот.

Анекдот Самойлов рассказал вот какой: некий английский лорд каждый вечер, ровно в шесть, приходил в гости к другому лорду. Они курили трубки, пили кофе… Так было двадцать лет подряд. И вот однажды – шесть вечера, а колокольчик у дверей молчит. Семь вечера, восемь… В девятом часу встревоженный хозяин велит запрягать и едет узнать, что случилось. Его приятель как ни в чем не бывало сидит у себя дома – курит трубку, пьет кофе.

– Сэр! Почему вы не у нас? Что случилось?

– Да знаете: надоело!

Другой вечер, другой классик – Рита Райт-Ковалева. Переводчик – в ее случае слово маловатое… Сэлинджеровский Холден заговорил на таком поразительном, живом русском языке! Она рассказывает о тех, кого знала близко: Володя, Аня, Боря, Осип… – и дух захватывает от гула времени. Вот же оно, рядом, в одном касании! На вопрос, кто ей нравится из пишущих стихи сегодня:

– Русский поэт Иосиф Бродский, живущий в настоящее время в Швеции.

Безукоризненно выбрав имя, Рита Яковлевна ошиблась с географией: Бродский в Швеции гостил, но жил все-таки в США. Я узнал все это много позже, а тогда…

Надо бы, думаю, запомнить: Иосиф Бродский.

Год на дворе – семьдесят восьмой.

Кориолан

В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не на галерку, а, дождавшись темноты, пробирался в партер, где всегда были свободные места из невыкупленной «брони».

Таким образом оказался я и в партере театра Моссовета, где армянский театр играл шекспировского «Корио-лана» – на армянском языке, с русским переводом. Я прополз по темному проходу, нащупал высмотренное заранее свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников.

– Держите, – с легким акцентом сказал голос рядом.

– А вы? – шепнул я.

– Мне не надо, – ответил голос. И я надел наушники.

Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом – огромным, страстным…

В антракте зажегся свет, и вдруг весь партер, по преимуществу, разумеется, состоявший из московских армян, повернулся в мою сторону и стал кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы.

Секунд пять я пытался вспомнить, чем бы мог заслужить такую любовь московской армянской общины, прежде чем догадался, что все эти знаки внимания адресованы не мне, а человеку рядом со мной – тому самому, который отдал мне наушники.

Я обернулся. Это был маршал Баграмян.

Как я был палестинским беженцем

Это со мною случилось году эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов снимал телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины.

Бейрут нашли в Троицком переулке – там были такие развалины, что никаких бомбежек не надо. Подожгли несколько дымовых шашек – вот тебе и Бейрут.

Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте Культуры, и в ясный весенний день я за три рубля несколько раз сбегал туда-сюда из дымящихся развалин на тротуар, а народная артистка Касаткина как раз в это время несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины.

Израильской военщиной были несколько здоровенных грузин, найденных ассистентами Колосова там же, в Институте культуры. Ив целом тоже – очень правдивое получилось кино.

Не стрелять!

К концу семидесятых табаковская студия была на первом пике популярности: барыги в подворотне продавали бумажки-пропуски на дипломные спектакли – по пять рублей! Табаков нажимал на все рычаги, чтобы куре стал театром, – и в один прекрасный день в нашем подвале появился министр культуры Демичев.

Его появлению предшествовали существенные изменения в пейзаже. С обеда все подъезды к улице Чаплыгина были перекрыты, а вскоре к нам пожаловала охрана товарища Демичева. (От кого, кроме Суслова с Андроповым, нужно было Петра Ниловича охранять – я ума не приложу, но он был членом Политбюро; ему полагалось.)

Детинушки из «девятки» начали осваивать наш подвал – залезали под стулья, копались в вентиляции, обшарили склад декораций… Их было человек, кажется, шесть или семь.