Перезвонив в назначенный день, я очнулся в новом статусе. Очень хорошо помню этот момент: вешаю трубку в подземном переходе на Пушкинской, оборачиваюсь… мимо идут ничего не подозревающие люди… а у стеночки, эдак скромно, как простой смертный, стою я — автор текстов Геннадия Хазанова!

Разумеется, я быстро сошел с ума.

Я и раньше полагал, что я человек способный, но когда мои тексты начал оптом скупать Хазанов, я начал свысока поглядывать на памятник Гоголю.

Я писал и приносил еще, и Хазанов снова это покупал…

Большую часть купленного Хазанов так никогда и не исполнил. Только через несколько лет я понял: Геннадий Викторович просто оказывал мне посильную гуманитарную помощь, заодно привязывая к себе перспективного автора прочными материальными нитями. Благосостояние мое, что и говорить, изменилось в тот год довольно заметно, но привязал меня к себе Хазанов не гонорарами.

Он поразил меня серьезностью разбора. Эстрадные тексты Геннадий Викторович пробовал на «станиславский» зуб, хорошо знакомый мне по театральному институту. Персонаж тут говорит это, а потом поступает так. Почему? Мотивы, социальный портрет, психологическая правда…

Эта разборчивость была особенно заметна на цеховом фоне, который я успел неплохо разглядеть: как только по цеху прошел слух о новом хазановском авторе, мне начали делать предложения.

— Виктор! — говорила мне одна звезда союзного значения. — Ты талантливый парень! Напиши мне текст, чтобы зрители умерли.

Я с готовностью поинтересовался, каким образом мы могли бы достичь предлагаемого эффекта. Может быть, есть какой-то сюжет?

— Какой на хуй сюжет? — удивилась звезда.

— Ну, может быть, персонаж? — пытался зацепиться я.

— Какой на хуй персонаж? — закричала звезда. — Просто чтобы они сложились, блядь, впополам и сдохли!

Я был не против того, чтобы зрители сложились впополам и сдохли, но без сюжета и персонажей делать этого не умел. Надеюсь, никогда и не научусь. А на хазановские концерты в ту пору я начал ходить через день, наслаждаясь хохотом на своих текстах. Впрочем, Хазанов мог, кажется, прочесть телефонную книгу, попутно обнаружив там и сюжет, и персонажей.

С сентября 1989 года он начал возить меня с собой на гастроли. Первая из них врезалась мне в память основательно…

Встреча с народом

В Полтаве не было дождя полтора месяца — весь запас воды природа приберегла на день хазановского концерта под открытым небом. Публика, собравшаяся за час до, стояла под отвесно бьющими потоками и не уходила — это был разгар перестройки…

Наступили времена, когда ради хорошего текста стоило и промокнуть до нитки, и высохнуть до костей. Времена эти начались еще, впрочем, до Горбачева…

Отступление: Жванецкий

КАК? ВЫ НЕ БЫВАЛИ НА БАГАМАХ? НУ, ГРУБО ГОВОРЯ, НЕ БЫВАЛ…

Зато я был в Пярну летом восемьдесят второго года.

Пять пополудни; плотная толпа полуголых людей обоего пола, стянутых, как магнитом, со всего пляжа к кассетнику на песке. Внутрь не пробиться. Можно только всунуть ухо между чужих подмышек и замереть там в попытке расслышать текст.

И ЧТО СМЕШНО? МИНИСТР МЯСНОЙ И МОЛОЧНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ЕСТЬ И ОЧЕНЬ ХОРОШО ВЫГЛЯДИТ.

В море не идет никто. Одинокий мужчина средних лет, плещущийся там с утра, не в счет: он либо глухой, либо уже спятил. А мы, нормальные люди обоего пола, завороженные ритмичным течением смешной русской речи, остаемся стоять, сидеть и лежать на песке в ожидании теплового удара, боясь только одного: пропустить поворот мысли, образующий репризу.

И КОРАБЛЬ ПОД МОИМ КОМАНДОВАНИЕМ НЕ ВЫЙДЕТ В НЕЙТРАЛЬНЫЕ ВОДЫ… ИЗ НАШИХ НЕ ВЫЙДЕТ!

Кто это? Кто? Как фамилия?

Объем талии, рука с рукописью на отлете и клубящийся лукавством глаз — эти подробности обнаружились позже, а тогда, в восемьдесят втором, — только голос, только ритм; это невозможное уплотнение языка, с пропусками очевидного, с синкопами в самых неожиданных местах…

И ВЪЕХАТЬ НА РЫНОК, И ЧЕРЕЗ ЩЕЛЬ СПРОСИТЬ: СКОЛЬКО-СКОЛЬКО?

Они столько лет просили, чтобы писатели были ближе к народу, и вот, кажется, допросились: этот, из кассетника, был ближе некуда. Он был внутри народа. Меченый атом эпохи, он, хохоча и рыдая, метался по общей траектории.

И НАМ, СТОЯЩИМ ТУТ ЖЕ, ЗА ЗАБОРОМ…

Человек из кассетника говорил «мы» — он имел на это право, ибо нашел слова для того, что мы выражали жестами. Обидно было слушать его в одиночестве — не хватало детонации; славно было слушать его в раскаленный день, будучи плотно зажатым среди своего народа. Народа, выбирающего между прохладным морем и голосом из кассетника — голос!

Пляж в Пярну летом восемьдесят второго года — место и время самого потрясающего успеха, который я когда-либо видел своими глазами…

Хазанов (продолжение)

…Вода стояла стеной, но публика не расходилась, и Хазанов; вышел на сцену. Ему построили бесполезный навесик с микрофоном на стойке, — но что делать под навесиком артисту эстрады? Хазановский костюм мгновенно потемнел; Гена метался от края к краю по подмосткам размером с футбольное поле; микрофон начал бить током, и Гена замотал его стебель носовым платком.