Читаем Изгнанники полностью

После короткого, но содержательного разговора с Соломиным Бьянка взяла себя в руки и очень скоро обратила внимание на то, что, чем наглее она себя ведет, тем с большими уважением и осторожностью к ней относятся. Особенно неожиданным это не было, девушка и раньше не раз наблюдала, как русские «строят» всех подряд, но что она сама может поступать так же, ей и в голову не приходило. Сейчас же, разозленная местными, она попробовала – и ей неожиданно понравилось. Как-то сразу она начала понимать отношение русских к тем, кто их боится, то есть ко всему остальному миру. Если верить ощущениям, выходило, что дело это стоящее.

В общем, на корабль она вернулась в отличном настроении. Действительно, преодолев страх, становишься сильнее, и потому на следующий день она отправилась в увольнение на планету, выбрав для себя тот же курорт, на котором и встретилась в первый раз с Соломиным. Отправилась, правда, не одна – искупаться в теплом море и пожариться на пляже захотела целая толпа народу. Соломин, подумав, согласился и снял целый отель, благо его просьбы здесь удовлетворялись по команде «Бегом!». Ну а почему бы и нет? Пару дней одни отдохнут, пару дней другие… Все под рукой, никто по дурости ни во что не вляпается, а необходимые развлечения вроде выпивки и доступных женщин на курортах всегда под боком. Он и сам подъехал в отель ближе к вечеру и, прежде чем отправиться на корабль, устроил с ближайшими товарищами небольшой сабантуй в местном ресторанчике. Вот там и угораздило Бьянку столкнуться с местной достопримечательностью – Мойшей Гарцманом.

Мойша был личностью своеобразной. Правильнее сказать, и не личностью вовсе, а… непонятно чем. Достоинство у него было одно, правда, не мужское, а унисекс – Мойша был поэтом. Точнее, он мог бы быть поэтом, если бы был немного самокритичнее. Однако на пути этого вставало его раздутое самомнение, которое настойчиво требовало считать все, что выходит из-под его пера, шедевром. На самом же деле сплошных шедевров не писал никто, даже Пушкин, к уровню которого Мойша не смог бы приблизиться никогда. Просто даже потому, что для профессионального, в том числе и поэтического, роста надо постоянно стремиться к развитию, ставя перед собой новые планки и преодолевая их. Мойша же был свято убежден, что достиг вершин и лучше, чем он, не напишет никто. Соответственно, он и не развивался, а остановка, как известно, первый шаг к падению.

Самое смешное, в некоторой толике поэтического таланта ему было не отказать. Не то чтобы талант этот был виден сразу, и невооруженным глазом, но все же он был. Именно так. Был – в прошедшем времени. Когда-то, еще в начале своей творческой карьеры, Мойша писал неплохую лирику, которую печатали, чем автор невероятно гордился. Однако при этом его невероятно задевало, что кого-то читатели хвалят больше него, что им платят большие гонорары, а главное! – кому-то и вовсе не нравится, как он пишет. Простую истину о том, что о вкусах не спорят, Мойша, очевидно, с завидной регулярностью пропускал мимо ушей, а то, что некоторые стихов и не читают, для него и вовсе было тайной. Как следствие, вместо того, чтобы занять свою нишу в длинном списке поэтов третьего, а если повезет, то и второго ряда и удостоиться пары строк или даже абзаца в толстом учебнике по культуре, он начал активно писать эпиграммы и пасквили на своих более талантливых или просто удачливых коллег. Получалось зло, бездарно и, порой, откровенно глупо, но убежденный в собственной гениальности поэт этого не замечал.

Естественно, очень скоро этот злой и мелочный человек оброс недоброжелателями. Не врагами, ни в коем случае, ведь враг – это статус, подразумевающий, что человек тебе примерно равен. Мойшу же равным перестали считать давным-давно и относились к нему с легкой смесью юмора, презрения и брезгливости. Ну, бывают ошибки природы – так что же, убивать его за это? И потом, можно получить бесплатное развлечение, посмеиваясь между делом над самопальным клоуном и наблюдая, как он бесится. Тоже не очень красивое поведение, но надо же получить моральное удовлетворение. Альтернативой было запихать Мойшу в дурку, но рука как-то не поднималась. Да, мелочный, да, злобный, да, никчемный, но при этом вызывающий какую-то иррациональную жалость… до тех пор, пока не надоедал. Тогда народ начинал тренироваться в злословии.