Читаем Избранные (СИ) полностью

Я мелко дрожу, не в силах поднять на нее глаз. Мир вокруг крутится, но я заставляю себя стоять на месте, пробуя на вкус такие незнакомые доселе слова:

— Эсмеральда…ты просветила его?

Она холодно смотрит в мои глаза, бросая мне вызов.

— Не может быть… — шепчу я, — это невозможно. Нельзя просветить Просветителя. Мы бы почувствовали, что он находится под чьими-то чарами. Любой член королевской семьи, посещавший Лакнес, почувствовал бы это!

Эсмеральда сглатывает, поправив светлый локон, и хмыкает с напускной бравадой, за которой не может скрыть тень своих сомнений, и, возможно, боли:

— Как только я просветила Адриана, его магия тут же вернулась, и он мог пользоваться ею, как и раньше. Она подавляла тот факт, что Адриан сам был просвещен, и рядом с ним вы чувствовали только его магию. К сожалению, — она вздыхает, приподняв глаза к потолку, — моя Искупительница не выжила. Подавить магию просвещения в Просветителе оказалось сложнее, чем я думала. Больше я так рисковать не могла, поэтому мне пришлось найти более действенный способ. И я, разумеется, нашла его.

Мой брат, который еще недавно подшучивал надо мной и казался таким беззаботным, настолько…самим собой, оказался просвещен. Эсмеральда растоптала его, бросила мне в лицо нашу любовь друг к другу. Я мгновенно вспоминаю, как мы с Адрианом и Эсмеральдой держались друг за друга в зале Советов, обещая, что всегда будем вместе, и к горлу начинает подступать тошнота.

— Я сделала то, что было необходимо. Более того, я оказала ему услугу — избавила его от страданий по этой простолюдинке Аделии. Так будет лучше всем нам — и королевству тоже, — с совершенной уверенностью, лишь на мгновение омраченной мимолетной заминкой, заявляет она.

— Как ты могла? — бормочу я, качая головой из стороны в сторону. — Как ты могла уничтожить нашего брата?

— Уничтожить? — взрывается Эсмеральда, — да как ты смеешь так лицемерить? Ты просвещала бессчетное количество людей из-за обиды на родителей, и всегда аплодировала, когда мама совершала казни. Ты отбирала у людей все, что у них было прихоти ради, а теперь смеешь винить меня в том, что я сделала для всех нас?

— Эти люди были преступниками, — дрожащим голосом произношу я, — а ты просветила невинного человека…родного брата…ты чудовище.

Эсмеральда закатывает глаза, как будто слышать от меня такие слова ей очень смешно, и выпрямляется еще сильнее, отчего ее натянутый позвоночник кажется тонкой стрункой под тканью костюма.

— Вот поэтому, Селеста, ты никогда бы не смогла управлять регионом, — презрительно произносит она. — Ни у тебя, ни у Адриана, ни у нашего отца никогда не хватило бы духу сделать то, что я сделала. Вы воины, но вы чрезвычайно слабы. Только я знаю, как сделать мой народ счастливее. И если ради этого придется просветить всю мою семью, то что ж, я пойду на это. Ты никогда не понимала, что значит быть королевой. Я же — истинная правительница.

— Да если бы тебя заботило процветание Лакнеса, ты бы не стала красть Стигму и просвещать Адриана! Нет, тебе нужна абсолютная власть над всеми. Ты хочешь править Ламантрой, а не Лакнесом.

Эсмеральда приподнимает бровь и издает надменный смешок.

— А тебя это удивляет? Что эти чертовы старики в потертых камзолах понимают в политике? Они ввязали нас в Слепую войну, а с тех пор сидят, как на пороховой бочке, отовсюду ожидая удара. Все это было обречено на поражение с самого начала, а с магией Искупительниц, скорее всего, закончится кровавой резней между народами. Если я буду управлять Ламантрой, опасения бессмысленны. Все Искупительницы и Просветители смогут примкнуть ко мне, и мы обеспечим мир на этой земле. С оружием, которым я сейчас обладаю, моя победа обеспечена. Народ меня любит, а когда узнает, на что я готова пойти ради них — будут обожать меня. Селеста, тебе нет никакой нужды враждовать со мной. Я сделаю так, как будет лучше для Ламантры. Или ты больше доверяешь глупым королевским домам других регионов, чем собственной сестре? Ты же знаешь, что я смогу предотвратить неизбежную войну, а они — только ускорить ее.

— Я больше вообще не знаю, кто моя собственная сестра, — шепчу я, отступая назад. — Моя сестра никогда не просветила бы Адриана, не украла бы священную реликвию, которую своей головой охранял наш отец, не врала бы мне и всем остальным столько лет. Моя сестра слишком милосердна, чтобы оказаться таким чудовищем.

Ее глаза леденеют, и она безразлично произносит:

— Тогда тебя постигнет та же участь, что и мятежников.

Моя кровь холодеет при этих словах. Открытая угроза от моей сестры — это удар в спину, которого я никогда не ждала. Мне хочется рассмеяться и сказать, чтобы она прекратила этот цирк — Эсмеральде совершенно не идет быть злодейкой. Но то, как она держится, как она смотрит и с какой уверенностью произносит слова наталкивает меня на мысль, что впервые в жизни она не притворяется. Она слегка наклоняет голову, как делала всегда, когда принимала на себя тяжелое бремя, и я сжимаю пальцы в кулаки.

— Ты не можешь просветить меня. Ты не посмеешь, — рычу я.