— С сегодняшнего дня я тебе запрещаю ходить туда! — и он показал на лоевский двор.

Ангел Лоев, который все это время растерянно катал в пальцах кусочек хлеба, поднял голову. Он знал, что этим все кончится, ожидал подобного взрыва, и все же случившееся потрясло его своей неожиданностью. Грубость старого богатея возмутила его. Кровь ударила ему в голову, скулы потемнели.

— Мой дом, сват, конечно, бедный, — Лоев подчеркнул последнее слово, — но в нем каждого встречают с уважением! — сказал он и весь напрягся, готовый вступить в борьбу.

— Может, твой дом и хорош, но своему сыну я туда ходить не позволю! — решительно и надменно произнес Гашков.

— Вот видишь! — горько усмехнулся Лоев. — Столько лет мой дом был всем хорош и для тебя, и вдруг…

— Не вдруг! — торопливо перебил его Гашков.

— С каких же пор?

— Сам знаешь!

— Знаю! — решительно заявил Лоев. — С позапрошлого ноября… С тех пор, как ты переметнулся…

— Это ты переметнулся, а не я!

— Я там же, где и был. А вот ты где? — строго спросил Лоев.

— Ты с антихристом! — Гашкова трясло от ярости и презрения. — С дьяволом!

— Где бы я ни был, я на своем месте.

— И я на своем.

— Тогда извини, — Лоев решительно встал, отряхнул колени и направился к воротам. За ним потянулись снохи и сыновья.

— Боже мой! Боже мой! — в отчаянье ломала руки ничего так и не понявшая Гашковица. — Что же это такое, господи? Что же это?

Когда Лоевы скрылись в опустившихся на гумно сумерках, Русин тронул жену за плечо.

— Пошли, Тинка!

И направился к воротам. Тинка молча последовала за ним.

Мать бросилась им вслед, упала перед сыном на землю и обхватила руками его колени.

— Сынок! На кого ты меня покидаешь? — всхлипнула она и стукнулась лбом о горячую землю.

Русин вздохнул.

— Что делать? Гонит меня отец, мама! — Он обхватил мать под мышки, поднял ее и прижал к себе. — Нам с ним не сговориться. А для тебя я всегда сумею заработать на кусок хлеба.

На притихшее село быстро и незаметно опускался вечер — темный, безлунный. Кто-то прошел по улице, присвистнул, потом запел вольно и громко:

Старый Гашков встал и, покачиваясь словно пьяный, потащился к дому. На пороге он обернулся и крикнул:

— Дина! Иди-ка домой!

Никто ему не ответил.

В соседнем дворе залаяла собака.

1959

Перевод Л. Лихачевой.

СЕЛЬКОР

1

Обычно, когда Коста Деян поздно возвращался домой, он весело посвистывал на ходу своим громадным лохматым собакам, обтопывал у входа ноги, и тогда домочадцы знали, что он пришел. На этот раз он застал всех врасплох. Лишь когда его грузная, склонная к ожирению фигура вырезалась во мраке открытой двери, Костовица крикнула дочери:

— Эй, Кина, — отец пришел!

Деян, хмурый и сердитый, тяжело ступая, прошел по комнате, устало опустился на красную подушку, положенную на край серого покрывала, и процедил сквозь зубы:

— Накрывайте!

— Сегодня цыпленок, — сказала жена.

— Ладно, — ответил Деян, оглядевшись вокруг. — Василчо спит?

— Спит. Я и Димо собралась накормить… Устал он… — И она глянула на батрака, стоявшего столбом за дверью. — Что-то уж очень ты припозднился сегодня…

— Еще больше припозднился бы, да вот… принесли черти отпетых людишек…

Кина робко взглянула на отца и чуть не пролила переполненную тарелку.

— Что такое? — вздрогнула жена. — Опять сцепились?

— Ничего себе сцепились! До ножей дело дошло.

— Коста! Боже милостивый! Уж не натворил ты чего-нибудь?

— Ничего не натворил, но до беды на волосок было. — Сжав кулак, он угрожающе помотал головой: — И такая погань будет мне махать ножом под носом!

Женщины обомлели. Батрак поднял свою большую, с хороший горшок, голову и нахмурил черные, косматые брови.

— Нож? Да кто это?

— Тот самый! — И Деян махнул презрительно рукой. — Пантовский сынок…

— Михал или Трифон?

— Михал… скороспелый коммунист…

— Опять окаянная политика… Боже мой, Коста!

— Пусть политика, ну и что? — окрысился он на жену. — Пантовское отродье меня уму-разуму учить будет? Коли сам я земледелец, так и в партии должен земледельческой состоять![15]

Батрак покраснел, насупился, его широкие плечи тяжело всколыхнулись.

— Панта!.. — ухмыльнулся он с мрачным злорадством. — Пусть чуток подождет… Я ему пущу кровь…

Деян искоса смотрел на Казака и с радостью примечал, что слова его не пропали даром. Наевшись, он свернул платок, отер свои редкие торчащие усики и протянул батраку коробку с сигаретами.

— И пусть не зовут тебя Казаком, — внушительно повернулся к нему Деян, — если с ним не справишься…

Казак ничего не ответил. Он глубоко и жадно затянулся дымком ароматной сигареты и, только когда малая часть этого дыма пошла обратно и рассеялась, молча кивнул головой. Это молчание сказало Деяну больше, чем любые клятвенные заверения.

Казак даже не хотел знать, как и почему вспыхнула ссора. Ему довольно было, что кто-то осмелился поднять нож на его хозяина.