Наверху, на балконе чинно стояли все три снохи. Они тоже поздоровались со знатным гостем и поцеловали ему руку. Гость вошел в горницу и огляделся — перед ним была чистая, хорошо проветренная комната, застланная пестрыми домоткаными половиками. Генерал снял шинель и отдал ее адъютанту, тенью следовавшему за ним. От печки, в которой весело потрескивали дрова, разливалось приятное тепло, за маленькой заслонкой плясали кроваво-красные отблески.

Гость сел на тахту против печки и потер руки. Женщины засуетились, накрывая на стол. Когда все было готово, генерал спросил, не найдется ли стакана вина. Хозяева переглянулись. В тот год из-за войны и нашествия турецких беженцев урожай винограда пропал — часть разворовали турки, остальное осыпалось и сгнило. Дядя Гого и Тахчиев перебрали всех дервентцев, у которых могло найтись вино, и разослали своих людей на поиски. Лишь у одного, далеко не зажиточного крестьянина, нашелся бочонок вина от лоз перед домом. Генералу поднесли стакан. Он поблагодарил и выпил половину. Хозяйка взяла стакан, спросила, желает ли гость еще вина, и отошла к двери, так и не поняв, хочет он еще или не хочет.

Генерал спешил. Вскоре он вышел и сел на коня. Собравшаяся во дворе и на улице толпа пошла за свитой, ехавшей шагом, чтобы провожающие не отставали. Дошли до места, перешли речку и, когда пришло время расставаться, навстречу со стороны Близнаковой мельницы выбежал какой-то крестьянин. Он бежал прямо на всадников, крича и размахивая руками как невменяемый. Всадники остановились, дядя Гого подбежал к безумцу.

— Что случилось? — строго спросил он. — Ты чего разорался как помешанный!

— На мельнице повешенные… двое! — сказал крестьянин.

Некоторые из провожавших, в том числе Димитр, бросились к мельнице. Ужасное предчувствие обожгло отважного сапожника.

Действительно, на потолочной балке мельницы висели два окоченелых мужских трупа, безобразные, страшные, с остекленевшими глазами и синими языками.

Димитр уже с порога узнал брата. Голова у него закружилась, и он, зажмурившись, оперся о стену. Рядом с Гочо висел и Шарап.

О повешенных доложили генералу. Переводчик объяснил ему, что то были болгарские патриоты, действовавшие в турецком тылу. Всего их было шестеро. Они шли к русским, чтобы рассказать о позициях, занятых врагом, и двоих по дороге поймали. После истязаний и допросов их повесили. Генерал внимательно выслушал объяснения, удивился, что такая маленькая группа так долго действовала в тылу противника, сошел с коня и пошел к мельнице. Перед ним расступились. Он встал перед повешенными, отдал честь и сказал:

— Похоронить с военными почестями.

Старую Гатевицу пытались известить окольным путем, но она, будто отупев, ничего не понимала. Пришлось сказать ей все прямо. Она не поверила. Сговорились они, что ли? Растрепанная, с выкатившимися глазами, без шали и шубейки, она выскочила из дома и как одержимая побежала по улице. Никто не говорил ей, что покойников перенесли в церковь, но она побежала прямо туда.

Когда она вошла в церковный двор, все, собравшиеся проститься с мертвыми, расступились перед ней. Мать подошла, откинула покрывало, увидела страшное лицо сына, отшатнулась, и ей словно бы не хватило дыхания заплакать — она лишь всхлипнула и рухнула на руки Димитру.

И на церковном дворе, и на улице, и надо всем селом, где только что стоял радостный говор людей, опьяненных свободой, воцарилось зловещее безмолвие.

1959

Перевод Н. Попова.

ПОСЛЕ НОЯБРЯ

1

В ту ноябрьскую ночь на село опустился густой холодный туман. По низким притихшим домам поползла неуловимая отвратительная сырость. Измученные годами войны, обессиленные постоянным ожиданием дурных вестей люди, словно тени, слонялись по дворам. Редкий хриплый лай собак звучал глухо, как из-под земли. Шла третья зима с тех пор, как мужчины ушли на фронт. Не было ни угля, ни дров, изнашивалась, расползалась одежда. И если вначале изредка еще выдавали то жиры, то керосин, то стиральную соду, то в последнее время власти, похоже, совсем потеряли совесть — не только ничего не давали, а наоборот, слали одну реквизиционную комиссию за другой, отнимая у бедноты последний кусок. Намучившись минувшей зимой, люди уже с лета принялись рыскать по округе в поисках угля, но все было напрасно. Даже на ближних шахтах не удалось ничего раздобыть, хотя уголь там был плохой, зольный, но ведь и он мог бы помочь обмануть холод — все лучше, чем дрожать зимой перед пустыми печками. Бедняки со страхом ожидали морозов, которые со дня на день грозили сковать землю.