Как видите, у вас остается былое превосходство. Но в нем же и наше явное теперешнее преимущество. Оно-то и делает легкой для меня эту ночь. Вот где наша сила: наш ум тоже смущенно склоняется в раздумье над бездной вселенной, но одновременно на самом исходе катастрофы мысли мы спасаем идею достоинства человека и черпаем здесь несокрушимое мужество добиваться возрождения. Конечно, наше обвинение сущему отнюдь не смягчилось. Мы слишком дорого заплатили за свое новое знание, чтобы человеческий удел перестал рисоваться нам не внушающим надежд. Сотни тысяч расстрелянных на рассвете, жуткие застенки, земля Европы, удобренная миллионами трупов своих детей, — понадобилось все это, чтобы оплатить прибавленные к знанию два или три оттенка, вся польза от которых, наверное, ограничится тем, что поможет некоторым из нас умереть достойнее. Да, все это отнюдь не располагает обольщаться надеждами. Но нам предстоит доказать, что мы не заслуживаем такой несправедливой участи. Здесь-то и находится цель, нами намеченная, и мы двинемся к ней завтра. В недрах этой европейской ночи, которую слегка колышет набегающее изредка дуновение лета, миллионы вооруженных и безоружных людей готовятся к бою. Скоро займется заря вашего поражения. Я знаю, что небеса, столь равнодушные в день вашей жестокой победы, пребудут равнодушными и в день вашего разгрома. И сегодня, как прежде, я ничего не жду от небес. Но мы по крайней мере внесем свой вклад в избавление человеческих существ от одиночества, которое вы тщились сделать безысходным. Пренебрегши верностью человеку, каждый в ваших тысячных полчищах обрек себя на смерть в одиночку.

И теперь я наконец могу вам сказать: прощайте.

Июль 1944

Из книги «Лето»

Миндальные рощи

«Знаете, что меня больше всего поражает? — говорил Наполеон Фонтану[8]. — Что сила бессильна что-либо создать. В мире есть только два владыки — меч и дух. И в конце концов дух всегда одерживает победу над мечом».

Как видно, и завоевателям порой случается приуныть. Надо же хоть как-то платить за столь громкую и столь тщетную славу. Но то, что было справедливо сто лет назад для меча, в наши дни уже не относится к танку. Завоеватели изрядно преуспели, и на многие годы над истерзанной Европой, в краях, где не стало духа, нависло угрюмое безмолвие. Во времена гнусных войн из-за Фландрии голландские живописцы все же могли изображать на полотне петухов из своих птичников. И хоть уже забыта Столетняя война, в иных сердцах еще живы молитвы силезских мистиков. А теперь все изменилось: и художник и монах мобилизованы, все мы равно в ответе за наш мир. Дух утратил царственную неколебимость, которую когда-то признавал за ним завоеватель; и он растрачивает себя, проклиная силу, ибо уже не умеет ее подчинить.

Добрые души скажут, что это недуг. Мы не знаем, недуг ли это, но знаем — такова действительность. Вывод: надо с нею считаться. Стало быть, достаточно понять, чего же мы хотим. А хотим мы одного: никогда больше не покоряться мечу, никогда больше не признавать силу, которая не служит духу.

Правда, задача эта необъятная. Но наше дело — не отступать перед нею. Я не настолько верю в разум, чтобы полагаться на прогресс или на какую-либо философию Истории. Но по крайней мере я верю, что люди всегда стремились глубже постичь свою судьбу. Мы связаны условиями своего существования, однако все лучше в них разбираемся. Знаем, что нас раздирают противоречия, но знаем также, что не должны с ними мириться, должны все сделать, чтобы противоречия эти смягчить. Мы — люди, и наш долг попытаться как-то утолить безмерную тоску свободных душ. Нам предстоит воссоединить то, что разорвано, установить посильную меру справедливости в явно несправедливом мире, воскресить в народах, отравленных болезнью века, веру в возможность счастья. Разумеется, это нечеловеческая задача. Но ведь нечеловеческими всегда называют задачи, которые требуют долгих усилий, только и всего.

Будем же твердо знать, чего мы хотим, не отступимся от духа, даже если сила, чтобы соблазнить нас, примет обличье какой-либо идеи или жизненных благ. Главное — не отчаиваться. Не стоит слишком прислушиваться к тем, кто кричит о конце света. Цивилизации гибнут не так легко, и, даже если этот мир должен рухнуть, прежде рухнут другие. Да, конечно, мы живем в трагическую эпоху. Но слишком многие путают трагическое с безнадежным. «Трагическое, — говорил Лоуренс, — должно быть как крепкий пинок несчастью». Вот очень здравая мысль, которую можно осуществить немедля. Очень много сейчас такого, что заслуживает пинка.

Когда я жил в Алжире, я всегда зимой набирался терпения, потому что знал: однажды ночью, за одну только холодную и ясную февральскую ночь, в Долине консулов зацветет миндаль. И потом я изумлялся — как этому хрупкому белоснежному покрову удается выстоять под дождями и ветром с моря. И, однако, каждый год он держался ровно столько, сколько требовалось, чтобы завязались плоды.