Читаем Избранное полностью

Вечером на улицах творилось что-то невообразимое. Возбужденные толпы белградцев горланили, жестикулировали, время от времени озабоченно поводя носом в сторону Ташмайдана, где догнивал кит. Утром наш бухгалтер, как всегда сидевший без гроша, высчитывал, по скольку прикарманили себе растратчики и во что обойдется убыток государственной казне, если из-за проволочек кита не сумеют употребить в дело и он пропадет. Снова разгорелись утихшие было жаркие дебаты о ките. С откровенной беззастенчивостью и бесстыдством ратовали за переработку кита на органическое удобрение. Он все равно, мол, разлагается, а нашему сельскому хозяйству не мешает подсобить. Были предложения переварить кита на мыло. Или перемолоть на рыбную муку, вполне пригодную для откорма скота, особенно крупного рогатого, и даже раздавались голоса за использование китового жира для добавления в пищевые продукты. Цана выразила пожелание пустить китовую кожу на производство обуви, а скелет попытаться сохранить и передать на хранение в музей на память о пребывании Большого Мака в нашем городе. Я углядел в этом проявление женской неблагодарности, бессердечия, наконец, жестокости. Это было все равно что пользоваться сумкой и туфлями или другими предметами дамского обихода, изготовленными из останков бывшего любовника.

Между тем запах гниения усиливался, распространялся по округе и становился поистине невыносимым. На выставку, по моим предположениям, никто уже не ходил, хотя я не имел возможности проконтролировать это из-за чудовищного удушливого смрада, не пускавшего меня дальше Скадарлий, несмотря на платок, затыкавший мой нос, и притупленное, как у всех белградцев, обоняние.

В один из этих дней я уехал по делам в Новый Сад, а вечером через Фрушку Гору и Иришкий Венец возвращался машиной назад.