Читаем Избранное полностью

Это не мои слова. Весь абзац слово в слово вышел из-под пера Петефи, я опустил кавычки только для того, чтобы освежить текст. И он не преувеличивает. Присутствовавшие на том Государственном собрании представители благородных сословий и спустя многие годы, хватаясь за головы, признавались, что, помимо известий о революциях в Париже, Вене и о кровавом восстании крестьян в Галиции, их лишил присутствия духа в первую очередь страшный слух об угрозе из Ракоша. Впоследствии они ни перед чем не останавливались, чтобы вернуть все, что только можно. Революционное Государственное собрание в течение многих волнующих месяцев прикидывало, какой выкуп должны получить господа помещики. Виндишгрец[79] стоял уже у ворот Пешта, но депутаты не теряли самообладания. Шлик[80] наносит поражение Месарошу[81], падение Буды — вопрос нескольких дней, а они даже в уже осажденном городе все еще высчитывают, по 500 или по 400 форинтов взять за надел. 30 декабря даже хладнокровный Деак[82] теряет терпение.

«Нам придется краснеть перед будущим! — восклицает он взволнованно. — Не надо пачкать эту страницу истории, занимаясь темой, интересующей только самих депутатов!» (Среди депутатов не было ни одного крестьянина или крепостного. Батраков не было и среди избирателей.) Радикальное, быстрое решение трудной проблемы — «отмена барщины и оброка без выкупа», — предлагавшееся еще раньше Танчичем, никому из депутатов и в голову не пришло. А ведь «Газета рабочих» время от времени уже высказывала мнение крестьянства. «Если это множество желлеров, — пишет из Веспрема, очевидно, тоже желлер, — если 8 миллионов желлеров не возьмутся за меч и не поднимут его на врагов наших — родина погибнет… У нас беднота говорит: „Зачем отдавать мне своего девятнадцатилетнего сына в солдаты — ведь у меня ничего нет?“ Что защищать моему сыну? Пшеничные поля дворян?.. А где земля, с которой я мог бы прокормить себя и выросшую в нищете семью?»

Там же, где и сейчас. Родина погибла… Венгерское дворянство с поистине достойной уважения самоотверженностью начало буржуазную революцию, которая не победила, потому что не была до конца буржуазной. Несколько выдающихся, опередивших свою эпоху деятелей, увлеченных возможностями будущего, отказываются от дворянских привилегий, однако весь класс не может последовать за ними, потому что возможности будущего — заводы и промышленные предприятия, построенные на месте помещичьих усадеб, — это только мираж.

Революционное правительство так и не решило вопроса о компенсации. Абсолютизм упорядочил этот вопрос прежде всего, чтобы ослабить ненадежное, с точки зрения монархии, среднепоместное дворянство. Хотя крепостные крестьяне и внесли определенные суммы в качестве выкупа в специально учрежденную для этой цели кассу, венское правительство почти ничего не дало из этой кассы среднепоместному дворянству, показав пример, как можно решать аграрный вопрос без немедленной компенсации. Деньги из упомянутой кассы получило лишь несколько влиятельных аристократов. Впервые за всю историю крепостное крестьянство могло если и не смеяться, то хотя бы злорадно усмехнуться, видя, как обошлись с дворянством. Но усмешка вскоре застыла на его лице. Иначе и не могло быть. До сих пор еще никто не завоевывал для крестьян свободу и землю. Вожди Великой французской революции были великими революционерами, но и они смирились с захватом крестьянами земли только тогда — и ни на день раньше, — когда с этим уже ничего нельзя было поделать.

Не был проведен раздел земли и императорским патентом 1851 года! Этот указ, как и проект, принятый центральным правительством Кошута, лишь санкционировал то, что уже было достигнуто; от бремени барщины и оброка помещики страдали, пожалуй, даже больше, чем крестьянство; отряженные на барщину крепостные почти ничего не делали, после отмены права помещика на жизнь и смерть крепостного их труд не окупал приставленных к ним гайдуков и надзирателей. Эрвин Сабо[83], подробно изучивший межпартийную борьбу в революции 1848 года (жителям пуст, правда, и он не уделяет внимания), говорит, что оба законопроекта зафиксировали на бумаге только то, чего крепостное крестьянство фактически уже добилось.