Читаем Избранное полностью

— Может, еще пригодится, — говорит он.

Молодая женщина у дверей накормила своего младенца, и сквозь небрежно застегнутую блузку просвечивает ее белая кожа. Мы проходим мимо, и Али останавливается, словно современный Мельхиор, и задумчиво смотрит на спящего младенца — тот спит, сжав кулачки, а мать осторожно вытирает струйку молока, бегущую по его щеке. Товарищи Али становятся на цыпочки за его спиной и тоже робко смотрят на крошечного человечка.

— Лучшее время жизни, — говорит Али, — и тут, и в Афганистане, и во всем мире. Да хранит его Аллах, и пусть новая вера укажет ему путь.

— Не гляди ты сюда, образина, — шипит женщина и поворачивается спиной, словно защищая ребенка от дурного глаза. Али, ни слова не поняв по-фламандски, добродушно кивает головой.

— Букет забыли, господин, — говорит Кортенаар.

— Да, цветы, — повторяю беспомощно и я, не зная, что с ними делать.

— Для молодой матери, — решает Али. — Раз появился ребенок, значит, надо дарить подарки. — Он берет букет и осторожно кладет на стол возле женщины. Кортенаар смотрит на него с усмешкой, от которой у меня бежит мороз по коже.

Али окидывает прощальным взглядом унылое кафе, Кортенаара и молодую мать с младенцем и открывает двери торжественно, как первосвященник.

В лунном свете темный город похож на руины, и я решаю еще немного пройти с ними, чтобы они не заблудились.

— Жаль, что не нашли девушку, которая написала адрес на картонке, — говорю я. Они как будто уже примирились с этим, но меня все еще тревожит мысль о Марии.

— Да, — говорит Али, — она как отражение в воде. Дотронешься до него — и ничего нет. Или как блуждающие огоньки на болоте. Сколько за ними ни бегай, поймать их нельзя. Но вы сделали все, что могли, сэр, — добавляет он с благодарностью. Он что-то говорит своим спутникам, и они подтверждают его слова такими красноречивыми жестами и мимикой, словно я воплощение Гарун-аль-Рашида.

— А вы и вправду верите в того распятого человека? — спрашивает меня Али.

— В наших краях все в него верят.

— Тогда, может быть, это он сделал так, чтобы вы не встретили ту девушку, потому что хоть вы и хороший человек, но сердце у вас горячее, а красивее нее никого на свете нет.

Неужто он хочет по-отечески оградить меня от искушения, или это просто ехидный намек? И я ищу защиты в своем семейном положении:

— Я же вам сказал, что женат и что у меня шестеро детей.

— Вот именно. Даже если вам ничего не нужно, все же плоть слаба, а та девушка прекрасна.

— Ну а ваш товарищ, тот, который сначала женился, а потом ушел в плавание, он ведь тоже в нее влюбился. А я ее и не видел.

— Неважно, видели вы ее или нет. Это даже хуже, потому что, как она ни хороша собой, в мыслях она становится еще прекраснее. Мой женатый друг тоже перед ней не устоял, но Аллах велик, и тем, кто плавает по морям, прощается много грехов.

— Да, жизнь моряка трудна, — говорю я сочувственно, — работа тяжелая, притом в любую погоду — и в бурю, и в шторм.

— Нет, сэр, — смеемся Али. — Все это не так, как представляют себе люди на берегу. Но на корабле женщин нет, понимаете, а вы можете каждый вечер возвращаться домой, к матери ваших шестерых детей. И может быть, ваш распятый нарочно стер следы той девушки, чтобы не вводить вас в искушение, и сделал ее невидимкой, чтобы никак нельзя было ее отыскать, даже с помощью того начальника из полиции, который знает местожительство всех людей. Видно, тот, кто сам себя распял на кресте, могучий чародей. И если он так сделал, значит, это хорошо, потому что мы вас предупредить ни о чем не могли, а вы с ней люди одного племени, значит, никаких препятствий для вас не существует — все смыл бы поток слов, понятных вам обоим.

— Может быть, вы еще увидите ее, — говорю я, чтобы перевести разговор от этих богопротивных рассуждений.

— Да, возможно, в следующий рейс, если понадобится чинить мешки. Но для нас, простых людей, будущее — закрытая книга.

И Али неопределенно машет рукой, очевидно, это означает, что только Аллах решает такие дела.

В сущности говоря, наш круг еще не замкнулся — впереди еще маячила Ланге Риддерстраат. Попробовать? Улица проходила поблизости, но мне вдруг показалась далекой, бесконечно далекой, как все недостижимые цели.

Между тем мы уже подошли к докам. Если они пойдут прямо по берегу, они неизбежно дойдут до своего «Дели Касл» и лягут спать. Заблудиться уже невозможно — дорогу указывают громадные туши мастодонтов-кораблей, дремлющих у причала.

Теперь, когда приблизился час расставания, я вдруг вспоминаю полицейский участок и упрек в глазах Али, посмотревшего на меня из-под черного шлема своих волос. И словно нам придется еще встречаться годами, я выражаю надежду, что он больше не будет относиться ко мне с недоверием.

Он задумывается, словно проверяя свою совесть, чтобы ответить честно и правдиво.

— Недоверия к вам я не чувствовал, — говорит он медленно, — я усомнился только умом, но не сердцем.