Белая голова приподнялась над подушкой и упала обратно, как отрубленная.

— Кончился! — промолвили братья и, бросив карты, встали разом, как автоматы.

Потом, подойдя к кровати и о чем-то перешепнувшись, принялись шарить под подушкой, под тюфяком, на котором лежал мертвец. Нашли дорогой янтарный портсигар.

— Ах! — вздохнул отец Онуфрий, разглядывая его. — Брат Игнатий, уступи мне!

— Нет, я нашел.

— Ты не такой курильщик, как я.

— Все равно.

И Игнатий сунул портсигар к себе в карман подрясника.

— Стой. Кошелек!

Оба подошли к столу, где горела свеча, и с волнением стали рыться в кошельке, который вытащили из-под подушки.

— Один, два, три… двадцать наполеондоров.

— Значит, по десять…

— Будем еще искать?

— Довольно!

Оба опять уселись за стол.

— Какая длинная ночь, — сказал, зевая, Игнатий и перекрестился.

— Сдавай.

— Разве моя очередь?

— Твоя.

Игра возобновилась.

А ночь тянулась, темная, безмолвная, таинственная. Шла медленно, тихо, неслышно. Буря на дворе как будто утихла. В окна кельи заглянуло хмурое утро, застав обоих монахов в азарте игры.

Лампада в головах у мертвого погасла.

1905

Перевод Д. Горбова.

МОЛОДКА НЕНА

Тишину раннего осеннего утра нарушил пронзительный женский крик. Нена, жена Колю Загорче, вне себя бежала по селу, босая, растрепанная, с непокрытой головой. Лицо и руки у нее были в крови, которая лилась откуда-то с головы, ручьями стекала по бледному лицу и капала за шиворот грязной рубахи. Ревя изо всех сил диким голосом и захлебываясь слезами, она кричала каждому встречному:

— Люди добрые-е-е, убили меня! Муж убил… Совсем искалечил, чтоб ему не жить на белом свете!

Прохожие испуганно уступали ей дорогу, с удивлением и состраданием глядя ей вслед.

Возле церкви Нена перекрестилась на бегу, перешла босиком через мельничный ручей и, рыдая, остановилась перед школой.

На заросшем бурьяном дворе в этот ранний час никого не было. Нена постояла, потом, что-то сообразив, толкнула дверь.

— Учитель, напиши мне прошение. Муж мой Колю загубил меня!

Никто не отозвался; в пустом коридоре одинокий плач ее звучал еще страшней.

Нена вернулась во двор и обратилась с горькой жалобой к буйволице, мирно чесавшейся об угол дома.

— Господи боже! Что же мне делать?

Буйволица вытянула к ней влажную морду, с удивлением поглядела на нее своими большими глазами и продолжала чесаться. Двое оборванных ребятишек с сумками через плечо, поднявшихся спозаранку, молча жевали хлеб, сидя на корточках у стены школы. Увидев женщину в крови, они испуганно вскочили на ноги.

Нена принялась тереть окровавленное лицо широкими рукавами рубашки и запричитала еще громче:

— Искалечил меня муж, чтоб ему не жить на белом свете!

Дети посмотрели, постояли и поспешно скрылись за школой.

Потоптавшись на месте, Нена кинулась к дому помощника старосты.

Тот что-то тесал в дровяном сарае, но, завидев Нену, бросил работу и пошел ей навстречу.

— Чего ты бегаешь по селу, будто из-под ножа вырвалась? Уходи сейчас же. Ты мне детей перепугаешь.

— Бедная я, несчастная, дядя Симон, — заревела во весь голос Нена. — Муж меня искалечил, чтоб ему не жить на белом свете.

— Замолчи, замолчи! — крикнул дядя Симон, — Экий у тебя голосище! Не ори, не в лесу. Бил тебя кто? Муж? Так это никого не касается — его дело. Захочет — побьет, захочет — приголубит. Ты ему жена? Значит, терпи. Ну побил, да ведь не убил?

Из-за двери высунулась испуганная тетка Симоница. Дядя Симон мигнул ей, чтобы шла обратно в комнату, но она, сделав вид, будто не поняла, продолжала смотреть.

— Иди в дом, а то я тоже тебе покажу! — строго прикрикнул муж, и ее словно ветром сдуло.

Молодка Нена перестала плакать, но из груди ее вырывались подавленные стоны.

— Как мне теперь жить на свете, дядя Симон? Вызовите его, судите. Каждый день бьет-колотит — ни за что ни про что. Будь я железная — и то не выдержала бы. Погубит он меня.

Вокруг стали собираться любопытные — мужчины, женщины, ребятишки.

— Ступай, ступай, молодка! — сказал помощник старосты, повысив голос. — Уходи. Я тебе ничем помочь не могу. Иди к писарю, он лучше разбирается в законах.

Нена опять дала волю слезам и с воплем побежала в общину.

— Что с тобой, молодка? — спросил писарь, выйдя ей навстречу из канцелярии.

Он там спал и теперь, только что умывшись, вытирал лицо полотенцем.

— Муж мой Колю со свету меня сживает, господин Панайот. Хочу прошение подать, чтоб вы судили его!.. — проговорила нараспев Нена, растягивая конец каждого слова.

— Где твое прошение? — важно промолвил господин Панайот и, вскинув полотенце на плечо, стал застегивать рукава.

— Вот мое прошение, — протянула сквозь слезы Нена и, нагнув голову, показала писарю свои слипшиеся от крови волосы.

Господин Панайот надел очки и внимательно осмотрел рану.

— Да, раскроил тебе черепушку. Чем ударил-то?

— Чекой ударил, разрази его гром!

— Послушай, Панчо, — обернулся господин Панайот к общинному сторожу, который как раз откуда-то появился. — Достань-ка шерсти. Надо запарить ей рану, а то как бы мозги не вытекли.