Читаем Избранное полностью

Он начал хитро выспрашивать меня о том о сем, стараясь выказать себя человеком умным и солидным. Хриплый и пискливый смех его, вырываясь из раскрытого рта, то и дело обнажал зеленый кривой зуб, одиноко торчащий в нижней челюсти.

— А я, как видишь, все пью… Пускай дураки работают… Мне вина подавай и… баб, хи-хи-хи! — И он весело, от всей души расхохотался над своей неуместной шуткой.

На почетном месте за столом важно восседал староста Гавриил, светло-русый до белизны, синеглазый, костлявый и крепкий, как дуб, мужик. Медно-красное лицо его сияло от удовольствия. Он был в очень хорошем настроении.

Поздоровавшись со мной, он лукаво подмигнул в сторону жаждущего любовных утех безбородого и громко захохотал. Странный был человек этот Гавриил. Длинные, серповидно загнутые усы придавали всей его солидной фигуре молодцеватый вид и внушали уважение. После сербско-болгарской войны, на которой Гавриил был ранен, он долго служил полицейским урядником, но потом уволился и вернулся в деревню. Несмотря на свою бедность, он был не охотник до работы, любил строить из себя барина. А старостой избрали, так и пить начал. Имел слабость к женскому полу, и водились за ним разные истории.

Подле него, опустив голову на грудь, сидел совсем пьяный Иван Дядка. Он смиренно протянул мне руку, надвинул шапку на брови, вздохнул и постарался принять трезвый вид.

— Эй, Дядка, не спи. Лучше затяни-ка! Спой, Дядка! Назло нашей бедняцкой доле. Эх, пропади она пропадом! — стал трясти его за плечо Марко.

Дядка не отзывался. Умное лицо его выражало печаль. В трезвом состоянии он был добрый человек. Ему было сорок лет, и за свою грамотность, рассудительность, веселый нрав и пенье на клиросе он пользовался общим уваженьем односельчан. Но с тех пор как у него умерла жена, он изменился, затосковал и запил.

— Дядка, спой! — настаивал Марко.

— Ну-ка, Дядка! — поддержал Гавриил.

— Нет.

— Пой, Дядка, пой!

— Нет, не стану я больше петь!

Вздохнув, он печально покачал головой и задумался.

Гавриил подал ему стакан.

— Выпей, Дядка!

— Вот выпить — выпью.

— Это дело. Не будь бабой! — крикнул староста.

— Покажи ему, Дядка! Чего раскис? Пей, этого никто не отнимет. Неужто ты для того родился, чтоб в церкви старухам петь? Запевай, а я подтяну. Эх! — сверкнув глазами, хватил кулаком по столу длинный, как шест, полевой сторож Пелинко. Смуглое сухое лицо его нахмурилось, тонкие, бескровные губы нервно задрожали.

— Запой мою песню, Дядка. Песню о Пелинко! — воодушевившись, закричал он. — Пой, чтоб от сердца отлегло! Начинай:

Но Иван Дядка остался непоколебимым. Пелинко со вздохом махнул рукой.

— Эх, какой от вас толк!

Это был парень лет двадцати двух — двадцати трех, ловкий, сильный, смелый. В жилах его текла горячая кровь, делавшая его неукротимым. В Горно Ровиниште долго еще будут рассказывать на хороводах и посиделках о его холостяцких проделках. Полюбила Пелинко чорбаджийская дочь Милена, красивая, ладная девушка. У чорбаджии не было сына, и он не прочь был принять Пелинко зятем, но тот отказался, хоть и был последний бедняк. Просто так, из упрямства.

— Я им не ко двору, и они не по мне…

И ушел из чорбаджийского дома, где жил в батраках. Но потом оказалось, что Милена опозорила отца: забеременела. На Пелинко подали в суд, но нашелся вдовец, который увез Милену куда-то за горы, в дальнее село, и дело заглохло. А в деревне о Пелинко сложили песню. Это не помешало ему жениться. Только жена его вскоре померла, и теперь он был вдов.

— Пей и пой, Дядка, — стучал он по столу.

— Лопну, а не запою!

— Коли так, лопни. Лучше тебе лопнуть!

Гавриил залился долгим, раскатистым смехом. Это обидело Дядку.

— Чего смеешься, староста?

— Смешной ты.

— Не буду петь! — уперся Дядка. — Стыдно мне… Горько… Хлеб в поле горит. Дети мои там, работают… А я вот напился… Не буду петь!

Он ударил кулаком по столу и бросился было к двери, но Гавриил обхватил его своими мощными руками и принялся целовать.

— Больно мудришь, Дядка. Не артачься, спой! Мы все подтянем! Идет?

— Нет.

— Ну, тогда сам… ладно?

— И один не хочу…

— Да что ты кручинишься? У тебя дети — пускай они и работают, а ты отдыхай… На что растил-то? На, держи стакан, чокнемся… Бедняки мы с тобой, Дядка… бед-ня-ки! Хоть работай, хоть нет — один черт. Так уж на роду нам написано.

— Во гресех роди мя мати моя, — промолвил Дядка и осушил весь стакан до капли.

— Вот теперь молодец, Дядка! — одобрил Гавриил и похлопал его по плечу.

— Все суета… все. Суета сует, — заключил Марко.

— Правильно. Для таких безусых, как ты, — в самый раз, — ответил язвительно Дядка.

— Что верно, то верно! — воскликнул, ударив по столу, сторож.

— Саранча! — обозлился Марко и стал ругаться.

— Тсс! — строго остановил староста и погладил свои серповидные усы.

Пятый посетитель, дед Йорго, сидевший в сторонке, опустив голову, повалился на длинный рундук у стены и захрапел.

Сторож окинул его насмешливым взглядом, потом, махнув рукой, промолвил:

— Эх, прошло твое время, де-е-ед!