Иногда возле магазина останавливалась машина. Из нее выходил известный на весь Советский Союз маршал.

— Как живем, Рубен Богданович?

— Лучше всех, — отзывается Асриев и, взяв маршала за локоть, уводит его в свою каморку, именуемую «кибиткой», за фанерную дверь, откуда через минуту раздается рокочущий приглушенный смех, должно быть, маршала.

Работники точки, прислушиваясь к смеху, идущему из кабинета, добро улыбаются: Рубен Богданович на своем коне.

Желуди

Следуйте за мной, я поведу вас в дебри истории, в годы моей юности, когда я, только что окончивший девятилетку, приехал в село учительствовать. Это было время, когда мы меряли жизнь грандиозными масштабами, когда судьба отдельного человека порой не принималась во внимание, попросту сбрасывалась со счетов. Время и чья-то судьба. Что за соизмерение?

Работал я в Дашбулаке. Уже семь месяцев я числюсь учителем, должен обучать дашбулакских детей русскому языку, научить их читать и писать, но пока еще не приступил к своим прямым обязанностям. То колхоз проваливал жатву, надо было мобилизовать школьников собрать урожай, то до зарезу нужны были лишние рабочие руки, чтобы помочь колхозникам заложить силос — работа, к которой еще не приучились в колхозе… Не засидишься, конечно, дома, если тебя ждет в поле «дошедший» лист табака. Резка и низка табака — это же та область, где взрослым просто нечего делать. Не станут же взрослые, вооружившись иголками, нанизывать на нитку толстые желтые жилистые листья, когда это под силу подростку. Ну вот мы и трудимся, как говорится, не покладая рук, не давая роздыху рукам. А учеба? Учеба, она не волк, в лес не убежит. Так думали мы. Так думало постарше нас начальство.

А когда урожай был собран, силосные башни заложены, желтый табачный лист нанизан и высушен на солнце, из центра пришла бумага — комсомол Карабаха призывал молодежь подключиться к сбору желудей для скорма свиньям в попавших в беду колхозах. В самом деле, как можно сидеть сложа руки, если руки твои нужны стране?

В бумаге, присланной из центра, были такие слова:

После таких призывов ничего нам не оставалось, как снова запереть двери школы.

Сборы были недолгими. Лесной массив, где мы должны были показать свою мощь, собирая желуди, находился высоко в горах. Мы взбирались на толстые дубы, трясли с веток желуди, похожие на полированные газыри на черкеске какого-нибудь абрека из кинобоевиков. Время было позднее, желуди-газыри, освобожденные от скорлупы, едва держались в гнезде. Стоило слегка тряхнуть ветку, как они дождем падали на сырую землю. А там — загребай, наполняй мешки.

Целый день караваны ослов, навьюченные тяжелыми мешками, тряслись по узким лесным тропам, унося на спинах усилия наших рук, рук дашбулакских детей, в ближайшее село. Пусть кому надо на ус мотает, воочию убедится, на что способна молодежь Дашбулака, если на нее смотрит мировой капитализм.

Но мой рассказ будет не о молодежи, не о ратных делах комсомолии Дашбулака, о которой стоило бы говорить особо, а о филологе Павле Андрияне, преподавателе армянской литературы, с которым у меня уже завязалась дружба. Дело в том, что я уже тогда писал и очень нуждался в добром слове, подбадривающем меня. Не думаю, что я мог тогда написать что-нибудь путное, которое могло бы захватить моего филолога, не по летам умного, начитанного парня. Но каждый раз, когда я после уроков задерживал Павла, чтобы прочесть ему написанное, он внимательно выслушивал меня, одобрительно кивал, всячески поддерживая во мне дух.

Павел не какой-нибудь простофиля филолог, ему известны творения великих мастеров, от «Мадам Бовари» до туманяновского «Гикора». Слово Павла, если оно искренне, чего-нибудь да стоит. Иногда для пущей убедительности он призывал на помощь Маро, учительницу ботаники.

— Послушай, Маро, что наш писатель сотворил. Ей-богу, если он не сопьется, из него выйдет толк.

Почему-то мой филолог, Павел Андриян, несомненно знавший кое-что о негативной стороне писательской жизни, при всем своем пылком воображении, не представлял иных козней и подвохов на трудном пути писательской судьбы, кроме вина.

При всем моем уважении к Маро, тайной и тревожной симпатии к ее красивому лицу с ямочкой на круглой щеке, я относился к ее словам без особого доверия. Поди верь словам, если при чтении она постоянно испытывает скуку и не умеет это скрыть, если, дождавшись конца, счастливо вздыхает и в наигранном экстазе, хлопая в ладоши, восклицает:

— Коллега, у вас успехи. Сегодня вы мне больше нравитесь.

В повседневной жизни мы с Маро на «ты», но когда она высказывает мне свои соображения по поводу выслушанного ею рассказа, она говорит со мною не иначе как на «вы».