Ныне главная достопримечательность Акрополя — дома и храмы с изображениями богов. Люди делают вид, что поклоняются им. Говорю «делают вид», потому что в моем понимании, несмотря на основательный консерватизм, проявляющийся у афинян в сохранении формы древностей, в сущности, все они атеисты. Как недавно с опасной гордостью сказал один из моих греческих родственников, человек есть мера всех вещей. Похоже, в глубине души афиняне искренне верят, что так оно и есть. В итоге, как это ни парадоксально, они исключительно суеверны и строго наказывают тех, кто, по их мнению, проявляет неуважение к святыням.

2

Кое-что из сказанного мною вчера за ужином стало для Демокрита неожиданностью. Теперь он просит не только рассказать правду о Греческих войнах, но и хочет записать мои воспоминания об Индии и Китае, о моих встречах с мудрецами Востока и тех стран, что еще восточнее. Ему кажется это еще важнее. Он собирается записать все, что я запомнил. Гости за трапезой просят меня не менее настоятельно. Однако подозреваю, они просто стараются прослыть учтивыми.

Сейчас мы сидим во дворе перед домом. Как раз настал час, когда светит солнце. День прохладный, но не холодный, и я ощущаю на лице тепло солнечных лучей. Мне хорошо, потому что я одет по-персидски. Все части тела, кроме лица, закрыты, даже не занятые ничем руки я спрятал в рукава. Естественно, на мне шаровары — этот предмет одежды вечно выводит греков из себя.

Наши понятия о скромности очень забавляют греков. Их ничто так не радует, как любование собственными обнаженными юношами. Слепота избавляет меня от лицезрения не только резвящихся юнцов, но и от вида похотливых мужчин, за ними наблюдающих. Однако, посещая женщин, афиняне держатся скромно. Женщины здесь расфуфырены, как знатные персиянки, но безвкусно, нет тех украшений, ярких цветов.

Я диктую по-гречески, поскольку всегда свободно говорил на ионийском диалекте. Моя мать Лаис — гречанка из Абдеры. Она дочь Мегакреона, прадеда Демокрита. Поскольку Мегакреон владеет богатыми серебряными рудниками, а ты его потомок по мужской линии, ты гораздо богаче меня. Да-да, запиши это. Ты ведь часть моего повествования, столь незрелого и малозначительного. И, кроме всего прочего, ты ворошишь мою память.

Вчера я ужинал с носителем факела Каллием и софистом Анаксагором. Демокрит каждый день проводит многие часы в разговорах с Анаксагором. У греков это называется образованием. В мое время у нас под образованием понимали заучивание священных текстов, изучение математики, обучение музыке, стрельбе из лука…

Скакать верхом, владеть луком, говорить правду — вот что такое образование по-персидски. Демокрит напоминает мне, что почти то же самое можно сказать о греках. Почти — за исключением слова «правда». Юноша знает наизусть ионийца Гомера, еще одного слепца. Но похоже, в последние годы традиционные подходы к образованию отвергнуты — Демокрит говорит: дополнены, — появился новый сорт людей, называющих себя софистами. Теоретически всякий софист искушен в том или ином искусстве. На практике же многие местные софисты не способны ни к какому делу. Просто они очень лукавы в своих речах, и очень трудно определить, чему же они, собственно, учат, поскольку только спрашивают обо всем на свете, кроме денег. Но следят, чтобы городская молодежь им хорошо платила.

Среди этой почтенной публики Анаксагор, считай, лучший. Он говорит просто и хорошо пишет на ионийском диалекте. Демокрит читал мне его книгу «Физика». Хотя я многого там не понял, но восхищаюсь дерзостью этого человека. Он попытался объяснить все сущее посредством тщательного рассмотрения видимого мира. Я еще слежу за ходом его мысли, пока он описывает видимое, но, когда берется за невидимое, я совершенно теряюсь. Он верит, что в природе нет пустоты. Верит, что все пространство чем-то обязательно заполнено, даже если мы не в состоянии это что-то увидеть — как ветер, например. Особенно интересно (и совершенно безбожно) он рассуждает о рождении и смерти.

«У греков, — пишет он, — неверная концепция возникновения и исчезновения. Ничто не появляется и не исчезает, но существует смешение и разделение существующих частиц. Следовательно, следует говорить о рождении как о соединении и об умирании как распаде».

Это еще куда ни шло. Но что такое «существующие частицы»? Что их собирает вместе и разъединяет? Как и когда они были сотворены? И кто их сотворил? Для меня есть лишь один достойный рассмотрения вопрос — сотворение мира.

В ответ Анаксагор вводит понятие «разум».

«В начале все частицы, от бесконечно малых до бесконечно больших, находились в покое. Потом „разум“ их упорядочил. Затем эти частицы (что за частицы? где они? откуда взялись?) начали вращение».