Читаем Избранное полностью

Дело пошло быстрее. Приезжавшая по вечерам Настасья подчас упрекала Никиту в том, что он «замучил ребят», но нам такая жизнь на полной воле пришлась очень по вкусу, тем более что теперь уже становилось ясно, что с покосом мы управимся вовремя, а может быть, даже и до срока. Погода, ведреная и ясная, установилась прочно. Почерневшие от жары и пота, с мозолями на руках, мы с наслаждением ходили купаться в соседний ручей, а потом принимались за казавшиеся особенно вкусными пироги и блины Настасьи. Теперь она напекала их и привозила целую гору. И особенно сладок был сон в душистом сене.

Примерно к казанской мы настолько подвинули покос, что Никита счел возможным передохнуть. Рано поутру, оставив косы висеть на суках березы возле шалаша, мы отправились втроем в лес, прихватив с собой собаку. Она очень быстро нашла нам выводок тетеревов, и Никита не без гордости продемонстрировал безукоризненную дрессировку своего воспитанника. Он безошибочно, не задерживаясь на следах, подводил к тетереву и останавливался над ним вмертвую.

— И покурить теперь можно, — говорил Никита, опускаясь в траву рядом с окаменевшей собакой.

Мы чувствовали его внутреннее волнение, прикрываемое напускным равнодушием. Закуривать он, конечно, и не думал, а, присев на землю, силился разглядеть в траве птицу. Несколько раз он старался накрыть ее шапкой. Мы думали, что эти его старания напрасны, зря он бросается в траву с картузом в руке, но раз он так изловчился или уж очень оплошал тетеревенок, завороженный застывшей в одном шаге от него грозной собакой с блестящими, зелеными в тени глазами, что накрыл-таки его. Тут мы увидели, как Никита сразу преобразился. Он держал дрожащего птенца в одной руке, а указательным пальцем другой неловко гладил его по почти еще голой голове. Выражение лица Никиты было удивительно умиленное.

— Ишь ты, перепужался! Глупенький, от матки отстал, вот и попался. Вон она квохчет рядом. Зовет вас! Да не бойся, я тебя пущу, летай себе до времени, расти! Гляди-ка, — обратился он к нам, — уже брови чуть красные, и вон перышки кое-где с черными концами. Ну ладно, лети себе к своим, да смотри не попадайся, не то мои ребятки тебя как раз подстрелят!

Рябой комочек, быстро-быстро работая крылышками, слетел с его ладони и исчез за ближайшими кустами.

— Тубо! — крикнул Никита бросившейся было вперед собаке.

Потом мы долго ходили по лесу.

— Должно, тут, — говорил Никита, подходя к какому-нибудь болотцу, поросшему ольшаником, березками и низкими кустами жимолости. — Давай-ка вправо заберем чуток.

И почти тут же собака начинала вести по следу.

— В открытие прямо в Выжголово пойдем, — решает Никита. — Там на опушке семь выводков нонче есть. А оттуда через дорогу перевалим в Троицкий лес, беспременно глухарей найдем. Да надо бы и наше Вишенское болото обшарить — куропаток там на мхах не менее как четыре выводка. Или…

И он, разлегшись в жаркой траве под тенью густой черемухи, развивает перед нами план похода пятнадцатого июля. Нам известны все перечисляемые им угодья, и мы иногда не соглашаемся с ним, предлагаем пойти в другое, памятное нам по особенной удаче место.

— В Масеиху? Это где прошлый год три тетерева с одной стойки взяли? Ну нет, туда нам несподручно забираться, через реку. Это мы поздней обладим, заодно с Кочержихой.

Никита поразительно помнит все наши удачи, каждый меткий выстрел и тщательно изгоняет из памяти все огорчительные для нас случаи… В этом весь он, со своим неиссякаемым охотничьим оптимизмом. Никакие неудачи никогда не могли расхолодить Никиту.

— Никитушка, а Никитушка! Найдем мы сегодня что-нибудь, а? — пристаем мы, бывало, к нему, застегивая патронташи и снимая с крюков ружья.

— Как не найти? — удивляется Никита. — Ведь не спрячется птица в…

Он аргументирует свою уверенность в том, что дичи никуда от нас не спрятаться, словами, которые в облагороженном переводе теряют свою силу, но в его устах они звучат неоспоримо, и у нас не остается сомнения в успехе.

Зато, если при возвращении мы, — как ни хочется нам с братом прошмыгнуть незамеченными, а Никите с пустой сумкой принять вид, что он вообще никакого отношения к охоте не имеет, — все же напарываемся на отца и он нас спросит: «А где же тетерева?» — «Да ведь не привязаны!» — буркнет Никита и уходит, не останавливаясь, как обычно, покурить.

Сейчас мы сидим под деревьями и, перемешивая воспоминания прежних охот с надеждами на предстоящие удачи, строим себе некую волшебную картину необычайного обилия дичи, замечательной стрельбы и безукоризненной работы собаки.

Но вот разговор обрывается. Солнце уже печет вовсю, и почти отвесные лучи его находят тысячи ходов, чтобы пробиться сквозь самую густую листву до земли. В траве на все лады трещат, жужжат и звенят насекомые. Вдруг из-за деревьев с ближней мочажины раздаются отчаянные, горькие крики кроншнепа. Никита, лежащий ничком и едва ли не задремавший, поворачивает к нам голову:

— А знаешь, почему кулик так плачет? Ан нет, не ответишь.

И, подождав, отвечает сам:

— Оттого, что никто не знает и не ведает, как кулик обедает.