Читаем Избранное полностью

Эти простые и бессмысленные слова осветили Тарасию еще один темный уголок крестьянской души Георгия Джишкариани.

— Так что же такое «что-то»? — спокойно повторил Тарасий. — Не это ли «что-то» из-за малюсенького клочка земли сделало вас с Асланом чуть ли не кровными врагами? Оно уже устарело — это твое «что-то», Георгий, пора забыть о нем! Землероб-одиночка — игрушка погоды. Давно сказано, что крестьянин и нужда — близнецы. Только артель сможет их разлучить, этих близнецов.

— Эх, не знаю, право, не знаю! — вздохнул Георгий.

Он был неглупый человек, но трудно, ох как трудно было ему решить, что лучше — неведомое счастье или привычная беда. «Это он хорошо сказал: крестьянин и есть игрушка погоды. То сыты, то подтягиваем животы — как погоде заблагорассудится!» Георгий вспомнил весну этого года. В марте и в апреле шли бесконечные дожди. Долина превратилась в сплошное озеро. Вода доходила до колен. Пахота запоздала. В начале мая выглянуло солнце. На радостях Георгий от зари до зари пахал три дня. Но много ли сделаешь с тощими быками, которых всю зиму кормили только сухой соломой? В конце недели в полночь, когда Георгий сладко спал и во сне радовался просохшей земле, над Катисцверой опять собрались тучи, блеснула молния и разразился ливень. Несколько дней с неба низвергались потоки воды. Георгий потерял сон. По ночам он то и дело просыпался и прислушивался. Дождь хлестал по-прежнему, Георгий натягивал на голову бурку: шум дождя приводил его в отчаяние.

Да, погода сыграла с ним злую шутку: половина его земли осталась незасеянной, а то, что он успел посеять, потом спалила жара. Эх, разве Георгий сам не знает, что крестьянин со своей сохой — игрушка погоды? Знает. Несладкую он прожил жизнь, ждал, надеялся, что наступит перемена. И вот она, кажется, наступает… Но что, что сулит будущее? Хоть бы одним глазом взглянуть, что это за артель такая! Рискованно все-таки вступать в дело, которое всем в диковинку, — нет уж, лучше привычная беда, чем неведомое счастье. Хотя спору нет: от артельного труда, от работы сообща проку больше.

Георгий вспомнил совсем уже дальние времена, когда он еще не отделился от братьев. Правда, и тогда ему жилось нелегко, но он все же сводил концы с концами. А стоило ему разделиться — и… «Делились братья до вечера, а делить-то было нечего». После раздела добра не прибавилось, он никак не мог наладить хозяйство и совсем выбился из сил, словно бык, оставшийся в ярме без напарника. Братья разобрали отцовский дом и поделили его между собой. Тех досок, что достались на долю Георгия, не хватило даже на амбар. А почему разделились братья? Потому что младший брат был лодырем — стоило недоглядеть за ним, как он уже похрапывал в тени. Три родных брата не смогли прийти к согласию — как же смогут ужиться шестьдесят семей? В артели лодырей будет, конечно, хоть отбавляй. Каждый решит, что его доля от него не уйдет, и станет при всяком удобном случае отлынивать от работы. «Крестьянин прилежен только тогда, когда ему кроме как на себя не на кого надеяться», — думал Георгий. Сомнения отравляли ему жизнь. Он даже решил было отделаться от Тарасия. Но нужда упрямо толкала на тот путь, по которому шли такие же, как он, бедняки.

«Тарасий не станет затевать дело на авось. Что, если в Сатуриа и на самом деле появится этот чертов трактор? — открывая калитку, круто переменил направление своих мыслей Георгий. — Кто тогда прогадает? Я же тогда прогадаю!..»

В доме все спали. В ларе для хлеба скреблись мыши. Георгий тихонько разделся и лег около жены. Та пошевелилась, повернулась на другой бок. Он осторожно тронул ее за руку.

— Чего тебе? — сердито отозвалась она спросонья.

— Поговори со мной. Не спится мне — завтра подписываю договор…

Жена тотчас же очнулась — будто и не спала:

— Ты что — рехнулся? Пусть твой Тарасий подавится этим договором! И перестань к нему шляться! Совсем он задурил тебе голову, проклятый! Откуда ты знаешь, что он заставляет тебя подписывать? Втянет тебя бог знает в какие дела, а потом так прижмет, что завоешь! Да только поздно будет! Тарасий святых икон не пощадил, а тебя и подавно не пожалеет. Плохо ли, хорошо ли, а до сих пор мы с тобой своим умом жили. Что ж нам теперь — всю жизнь порушить и начинать все сначала?

Георгий молчал.

Жена подумала, что он с ней согласен, и разошлась еще больше:

— В поте лица добывать кусок хлеба — и не сметь его съесть без разрешения? Н-нет, общего с соседями мне ничего не надо! Даже золота! Одурачили тебя, несчастный! У тебя вот тут не хватает — вот что! — окончательно осмелев, она похлопала мужа ладонью по лбу.

Одурачили? Женщина посмела сказать ему такое?

— Если хочешь знать, я все это сам затеял! — неожиданно похвастался Георгий.

— Сам? — взвизгнула жена.

Возня в ларе прекратилась. Мышь, по-видимому, пустилась наутек.

Разозленная женщина решила окончательно уничтожить своего мужа и крикнула самое, на ее взгляд, страшное, что могла придумать:

— Если так, то, значит, ты и есть самый главный смутьян и большевик!

— А почему бы и нет? — опять совершенно неожиданно согласился Георгий.