Читаем Избранное полностью

— И все-таки выслушай, сержант. Потом убей меня, если хочешь, — не думай, что я за шкуру свою дрожу.

— Видели мы таких храбрых. Вставай!

— Торопишься, сержант… Ну, что ж! Власть твоя, пошли.

И опять меня озадачило то, с каким невозмутимым спокойствием он шагнул навстречу своей неизвестной судьбе. Хитрит? Играет? Нет, не похоже. Я слишком много видел, как люди лгут и изворачиваются, чтобы ошибиться на этот раз. И, поверив своему опыту и чутью, я сел на табуретку.

— Я тебя слушаю, — сказал я пленному.

4

Весной сорок второго года прижатые к морю у крепости Еникале остатки грузинского полка трое суток без хлеба и воды, считая каждый патрон, отбивали атаки немцев. Многие погибли в неравном бою, и двадцатого мая сто сорок три человека немцы захватили в плен. Среди них был рядовой Мераб Какабадзе. Некоторое время он находился в перевалочном лагере возле Джанкоя, а оттуда пленных грузин отправили под Варшаву в деревню Веселое. Здесь немцы начали подбираться к сердцам измученных, подавленных пленом людей. Какабадзе, например, они устроили как будто бы случайную встречу с неким студентом Тбилисского медицинского института Ревазом Гавашели. Этот молодой человек рассказал Какабадзе, что две недели тому назад ему удалось бежать из Грузии и перейти турецкую границу. Иначе ему грозила тюрьма, Сибирь, словом, верная гибель, хотя вся его вина заключалась в том, что его несчастный отец попал в плен в самом начале войны.

Реваз показал даже газету «Комунисти» за 16 июля сорок второго года, в которой был напечатан указ о том, что все военнослужащие, попавшие в плен к немцам, считаются изменниками Родины, а их семьи подлежат ссылке в дальние лагеря.

Гавашели сказал, что разыскивает своего отца, — немцы разрешили ему посетить все лагеря, где содержатся пленные грузины.

Только в эшелоне, по дороге в Россию, Мераб Какабадзе узнал от товарищей, что газета с тем страшным указом была немецкой фальшивкой, а человек, выдавший себя за тбилисского студента, оказывается, родился в Париже, в семье эмигранта, и никогда не бывал в Грузии. Но тогда, в лагере под Варшавой, молодой, не шибко грамотный кровельщик из Самтредиа лишился сна. В Самтредиа у Мераба остались молодая жена с ребенком, старик отец и две сестры. Что с ними, где они сейчас?

Газета с указом пошла по рукам, и пленные стали оплакивать не свою горькую участь, а родных и близких, попавших в беду только потому, что военное счастье изменило солдату.

После этого в лагерь под Варшавой зачастили какие-то грузины в штатском, они говорили с пленными, показывали письма, фотографии, документы, подтверждающие, что тот указ неумолимо приводится в исполнение.

И все же, когда в начале августа немцы начали формировать из пленных грузин «Георгише легион», в него записалось всего несколько человек. Мераб и его товарищи по грузинскому полку отвергли предложение немцев, за что были переведены в зону строгого режима.

Прошло еще полмесяца, и вдруг пленные грузины один за другим стали записываться в «Георгише легион». Немцы обрадовались, уверенные, что выиграли бой за души этих людей, не подозревая, что пленные действуют сейчас по решению своего подпольного комитета. Комитет, во главе которого стоял старший лейтенант Красной Армии Автандил Мурманидзе, предложил пленным грузинам вступить в легион, получить оружие и при первом же соприкосновении с частями Красной Армии всем соединением перейти на сторону своих. Но у немцев, видимо, были другие планы в отношении легиона. Его долгое время держали в глубоком тылу, и только когда начались бои в предгорьях Кавказа, «Георгише легион» был ускоренным маршем переброшен в эту кубанскую станицу. Не сегодня завтра его выдвинут на передовую.

— Слава богу, что ты меня сонного не прихлопнул, — усмехаясь, сказал Мераб. — Мы у себя в комитете головы ломали, как связаться с вашим командованием. Ты как раз вовремя появился, сержант.

— Вовремя! — сказал старик.

Я видел, что рассказ Какабадзе глубоко взволновал старого рыбака. То, что Василий Андреевич без колебаний поверил ему, почти рассеяло мои сомнения. И когда старик посмотрел на меня, я молча кивнул головой.

Василий Андреевич подошел к легионеру, развязал ему руки. Мераб потер затекшие запястья, достал из кармана брюк пакетик с какими-то таблетками и, заметив мой настороженный взгляд, быстро проговорил:

— Немецкая сода. Замучила меня изжога, не привык я к здешней самогонке.

— Да, пить ты не умеешь, — сказал я.

Он слабо улыбнулся.

— Давно не пил… И вот с одного стакана свалился.

На улице прогрохотала телега.

— Светает, — сказал старик. — Из пекарни хлеб повезли.

Он потушил лампу и свернул шторки на окнах. Но в комнате от этого не стало светлей. Начиналось серое осеннее утро.

— Может, чаек поставить? — предложил старик.

— Там на полке еще консервы лежат, — сказал Мераб.