Меки посмотрел на балкон. Две женщины — Минадора и вдова Вашакидзе — мыли деревянную лестницу. Марта и Лизико скребли ножом почерневшие балясины, а Дофина с двумя своими подругами протирала окна. Вот Дофина вынесла из комнаты председателя табуретку, стала на нее и попыталась смахнуть веником свисающую с потолка пропыленную паутину. Не достала. Приподнялась на носках, размахнулась веником, и, не удержавшись, с хохотом упала в объятия Лизико. Хорошо, что та оказалась рядом и вовремя подхватила ее.

— Что с тобой, девочка? Едва не разбилась, а смеешься, — рассердилась женщина.

— Не разобьюсь, тетя Лизико, сегодня ни за что не разобьюсь, — сказала Дофина и, подняв веник, снова прыгнула на табуретку. И правда, сегодня Дофина никак не могла разбиться, сорвись она даже с горы Катисцвера. Она видела, как Меки подъехал к воротам, и с той минуты не сводила с него глаз. Она еще, конечно, не знала, что случилось там, на Орхевской дороге, но, увидев арбу Саганелидзе, вдруг запела ту самую песню, которую однажды с горя решила забыть на всю жизнь:

По-прежнему ярко сияло солнце, и все громче и громче журчали под опавшими и посиневшими на припеке сугробами весенние ручьи.

Наступала весна, первая весна большевистского сева.

1933

Перевод Э. Ананиашвили.

ПОВЕСТЬ, РАССКАЗЫ

МОЙ ПЕРВЫЙ КОМСОМОЛЕЦ

Повесть

— Напишите несколько слов о себе, ну что вам стоит, — сказал мне редактор, когда я принес в издательство книгу новых рассказов.

— Попробую, — обещал я, не подозревая, как, оказывается, трудно писать о самом себе.

А трудно вот почему.

Во-первых, коротко ничего не скажешь, все время будет казаться, что самое важное, самое интересное в твоей жизни ты все же упускаешь, оставляешь за строкой.

А во-вторых — ни в одной области искусства художник так не похож на свое создание, как писатель на свою книгу. По моему глубокому убеждению, происходит это потому, что сила слова неисчерпаема и неизмерима; у слова намного больше граней и оттенков, чем, скажем, на палитре живописца или в музыкальной фразе. Конечно, каждый правдивый писатель, создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, пишет историю своей жизни. Но ни в какой специально написанной биографии писатель не представлен перед читателем таким живым, настоящим, как в своих романах, повестях, стихах, хотя чаще всего он ходит по страницам этих книг незримо и неслышно, словно невидимка…

Мне сейчас шестьдесят четыре года, и, как вы сами понимаете, за это время мне не однажды пришлось писать автобиографию. Писать по разным поводам: когда поступал на работу, когда призывали в армию, когда представляли к награде, когда выдвигали мою кандидатуру на выборах в местный Совет…

Пока человек жив, кому-то все время будут нужны его анкета и биография.

И мне, как сыну своего века, не удалось избежать этой участи. Сколько раз я перечислял на бумаге даты своей жизни — год рождения 1905, кончил Кутаисскую классическую гимназию, первое стихотворение написал в 1924 году, оно было посвящено безвременно погибшему вожаку грузинского комсомола Борису Дзнеладзе, а в январе 1942 года добровольцем ушел в действующую армию и попал прямо в Керчь.

Испишу, бывало, такими датами полторы-две странички — вот и готова затребованная автобиография. Не знаю, всегда ли читали это мое сочинение, но твердо знаю — в канцелярские архивы оно попадало неизбежно. Словом, руку себе я набил в этом деле… Что же сейчас мешает моему перу разгуляться по бумаге? Ведь на этот раз свою биографию я пишу не для ведомственных надобностей, а для читателей моих книг, с которыми я обязан разговаривать не на языке анкеты, а так, как разговаривают между собой люди, у которых есть что сказать друг другу… Все, что писатель адресует читателям, будь то роман из жизни нашего крестьянства или страничка личных воспоминаний, должно открыть им что-то новое, помочь проникнуть в нелегкий мир художника. А такую работу в один присест, как думал мой быстрый редактор, не сделаешь…

И еще вот о чем я хочу сказать: начиная с зеленой юности я живу как солдат в окопе. А в окопе чаще всего приходится смотреть только вперед, и у меня пока не было времени оглянуться, подумать о прожитом, окинуть умудренным взглядом пройденные пути-дороги.

Да и то надо учесть, что жизнь в окопе имеет, как я сейчас понял, не только свои преимущества, но, к сожалению, и некоторые минусы. Солдат из окопа не все видит и не всегда знает, что происходит за пределами обозримого. Может, это в какой-то мере и помешало художникам моего поколения разобраться во всей сложности мира сего. Я не говорю это за всех, может, кто и думает, что разобрался, — я говорю только за себя: нет, не разобрался до конца. Я еще солдат в окопе.