Сарайдаров сменил прислугу — кухарку, эконома и сторожа, — нанял еще в придачу двух цыганок, которые целыми днями били баклуши, и только когда юная владычица среди бела дня, случалось, изъявляла желание опочить, они были обязаны нести бессменную вахту у ее постели: одна отгоняла мух опахалом, а другая обмахивала ее простыней, навевая прохладу.

Сарайдаров проводил дни и ночи с юной «царицей», а Ричко коротал время в грязном флигеле и, как любой романтик, охваченный чувством мировой скорби, лил слезы при мысли о том, что его идеал затоптан в грязь. Но романтики для того и существуют на свете, чтобы лить слезы когда надо и когда не надо, они глядят на белый свет кроткими коровьими глазами и думают, что он по-коровьи смирен; но все-таки хорошо, что они есть, ей-богу, — без них мы бы лишились дойных коров, а если не будет коров — не видать нам и молока! Возвращаясь в усадьбу, Сарайдаров заметил, что молодой кучер закручинился, а когда молодость кручинится, старость делается подозрительной. Он положил парню руку на плечо и наказал ему не бриться и не подстригаться до нового распоряжения. Знал, окаянный, что за год-два волосы у кучера отрастут ниже пояса, и от девятнадцатилетнего страшилища будут шарахаться дети и даже собаки. Сарайдаров, видно, запамятовал, что его кучер не побоялся пролезть под животом черного рысака и что он сам назвал его геройским парнем…

13

За три дня до моего появления на свет полевой сторож Доко повстречал отца возле каменоломни. Его мать, бабка Трена, была повитухой, и от нее Доко знал, что у моей матери непременно родится мальчик. Свернув самокрутку, он затянулся и, не в силах скрыть свою радость, сказал:

— У тебя, значит, на днях парень родится. Добро! Будет кому пасти скотину. Что ж, мои поздравления! Коли родится парень — с тебя причитается.

Отец мой молча ковырял камень и ничего не сказал в ответ на поздравление по случаю предстоящего рождения сына. В доме у нас все чаще начали заводить речь о моей особе, готовились к встрече, отец же почему-то, вместо того чтобы радоваться, чувствовал себя не в своей тарелке и сторонился людей. Он был первым — но не последним! — человеком, который устыдился моего появления на свет. Долгие годы я всячески пытался его убедить, что его сын не хуже других людей, а он в ответ только покачивал головой и заявлял, что я не стою и понюшки табака. Гордость мешает мне признаться, что отец оказался прав — по крайней мере в отношении моих литературных занятий. Но когда я внес деньги на кооперативную квартиру, он все же — впервые — приехал в Софию и потребовал, чтобы я сводил его на стройку. Пробравшись между опорами лесов, мы поднялись на четвертый этаж. Обведя долгим взглядом голые кирпичные стены, отец сказал:

— А ты вроде начинаешь запохаживаться на человека!