Читаем Избранное полностью

— Слушай, дак у меня ж там мой годок живет. В одной роге служили, в Вене, в береговом охранении. Колю Динев — ты должо́н его знать. Свои люди, получается. Земляки! А я все хотел к тебе заглянуть, да времечко не позволяло. Сегодня, думаю, непременно посмотрю, что за птица, а то, не дай бог, вертопрах какой или распутник. Много нынче таких в селах развелось, а про город и говорить нечего. Спрашиваю Аленку, что за человек, а она отворачивается, краснеет, не желает отвечать. «Я, — говорит, — отнесу молоко — и сразу же домой!» А как вернулся — я с бригадой работал в соседнем селе, — слышу, люди за спиной перешептываются. А Венета, та прямо сказала, что Аленка каждый день к тебе ходит, что вы с ней любовь крутите. Ну, тут я ее в упор спрашиваю, а она все отрицает. Тогда я ей вот это показал! — Он дико усмехнулся, растопырил свою огромную ладонь, сжал ее и со всей силой ударил кулаком о столешницу. — И она призналась. Что ж, говорю, раз такое получилось, ничего не попишешь. Я не против. София, правда, далековато, но, бог даст, все образуется…

Он говорил долго и простыми, безыскусными мазками набрасывал дальнейшую нашу с Аленкой семейную жизнь. Его огромное лицо смягчилось, стало походить на вяленую дыню, глаза увлажнились от умиления. Раз уж у меня такое ремесло, что я могу повсюду работать, рассуждал он, то почему бы нам с женой не проводить по нескольку месяцев или даже по полгода в селе, чтобы он мог внукам порадоваться? И ежели за каждую картину мне платят по триста левов («Я-то за такие деньги, — сказал он, — чуть не полгода должен вкалывать!»), то почему бы нам с Аленкой не обзавестись здесь дачкой? Он сам ее построит, фруктовый сад разобьет и виноградник. И пускай тогда те, что сейчас злобствуют да сплетни распускают, будто Аленка развратничает с заезжим софиянцем, пускай они тогда языки прикусят, потому как художник не чета какому-нибудь писаришке из сельсовета!..

Я слушал, и мне было приятно, что я без всяких усилий могу осчастливить сразу двух человек. Одно мое слово — и две счастливые жизни! Это все ложь, будто для того, чтобы делать счастливыми других, надо идти на какие-то жертвы.

Утром Аленка пришла ко мне, как ходят к больному — с передачей: в одной руке бутылка молока, в другой — пестрый узелок со снедью. Какие животворные зелья из целебных трав пила она прошедшей ночью, чтобы из девушки, истерзанной любовными муками, превратиться в счастливую, довольную супругу?..

Она кладет узелок на стол, развязывает его, и я вижу хлеб, кастрюльку с едой, вилки и ложки — первые символы семейной жизни. Теперь мы не хватаем куски, тревожно прислушиваясь — вдруг раздадутся шаги, — а спокойно и тщательно пережевываем пищу, как люди, которые после завтрака примутся за домашнюю работу. И действительно, убрав со стола, Аленка моет посуду, а потом, раскрыв мой чемодан, извлекает оттуда грязное белье. Я чувствую себя униженным, лицо мое вспыхивает, тело покрывается испариной. Аленка, тоже смущенная, пунцово-красная, виновато моргает. От этого мне становится совсем худо и кажется, будто она вот-вот брезгливо подожмет губы. «Теперь понятно, — подумает она, — почему он не слышит, как разговаривают звезды! Да у него белье точно у грузчика. Какие уж тут звезды!» Но она говорит, преодолевая неловкость:

— Ты на меня так смотришь, будто я собираюсь тебя обобрать… Если б мужчины сами себе стирали и готовили, им незачем было бы жениться. Видел бы ты, какие рубашки бывают у отца…

Это звучит так искренне и просто, что я успокаиваюсь. Но от ее забот все-таки остается на душе какой-то осадок — что-то похожее на разочарование. Зачем она взялась за грязное белье именно сегодня, сразу после разговора с отцом? Что это — наивное желание доказать мне свою преданность? Или происходит присвоение чего-то моего, сугубо личного, неприкосновенного? Почему я вдруг чувствую себя ограбленным, а может, даже голым?

Смирившись, я смотрю, как Аленка уносит мое белье. На секунду она останавливается во дворе и, повернув ко мне счастливое лицо, напоминает, что они ждут меня сегодня к обеду. Я обещаю, хотя не испытываю ни малейшего желания идти к ним. Возможно, мне испортило настроение это грязное белье. Во всяком случае, сегодня мне неохота… Да, но как будет завтра, послезавтра? Неужели с сегодняшнего дня я уже не свободен? Глупости! Кто может отнять у меня свободу? Мою свободу! Никто…

— А, добро пожаловать! Проходи, проходи!