Читаем Избранное полностью

— Ну, а те, которые ехали в поезде, как увидят меня на шелковице, черного от копоти, — хохочут, точно полоумные… А некоторые пугались, думали, что это нечистая сила, и крестились… Я их ругал, раз они говорили пакости. Какое им дело, что я влезал на шелковицу? Я любил смотреть на землю сверху. Все видишь иначе, как будто сидишь на звезде. То есть не совсем так, но красиво… Налетит ветер — и пшеница гнется, клонится, бежит с одного конца поля на другой… Будто она двинулась, переходит со своего места… Будто бежит куда-то, как вода… Так и идет, вместе с землей. Ну, и словно видишь, как движется земля… Почему вы не влезаете? Давайте, ведь у нас сейчас отдых. А может, вы не хотите, чтоб эти немцы увидели нас вместе, чтоб не подумали…

— Нет, я полезу, — сказал Тони и вскарабкался на дерево. Ему стало стыдно, что у Ристи может сложиться такое мнение о нем.

За ухом у Ристи, под пилоткой, и сейчас торчал цветок мака. А в руках была большая, с колесо, головка подсолнуха. Он вырвал подсолнух из земли вместе с корнем, и стебель торчал у него из-под мышки.

— Ну как, нравится? И воздух здесь крепче, свежее… Не такой горячий, как на земле. Но я расскажу вам до конца… С шелковицы была видна и кукуруза, вся темная. И подсолнухи с желтыми головками словно огнем горели… И мне казалось, что все подсолнухи в поле смотрят только на меня… Понимаете?

— Понимаю.

— Ну, и мне казалось, будто они сгорают на поле от тоски по мне… Словно это были девушки… Я им кричал: «Хелло! Хелло!» А они, как подует на них легонько ветерок, шевелились, будто слышали меня… Я складывал руки воронкой и кричал им: «Как поживаете, барышни-и-и?» И они, как подует ветерок, кивали головками. И я точно слышал, как они говорят: «Хорошо-о-о!» И потом я слезал вниз и купался. И приглядывал за коровами и волами, чтобы они не забрели в люцерну. А вечером, когда поезд шел обратно, я опять влезал на шелковицу. «Хелло! Хелло!» — кричал мне кто-нибудь из поезда. А я ругался. Я терпеть их не мог, уж больно они были чистенькие. Мне нравился сам поезд, паровоз.

— Ристя, этой ночью опять приходил оборотень?

— Ну, приходил… поглядеть, как мы поживаем.

— Ты веришь, что он приходит?

— Что там еще верить, если он кидается камнями в караулку? Он сумасшедший, черт бы его побрал, думает, что это мы его застрелили… Но он застрелился сам, меня не обманешь! Разве я не знаю? Он больше не мог вытерпеть… Я ему сказал: «Слушай, парень, придет война и к нам, не на привязи же она в России. Ты что, думаешь, всю жизнь мы будем этот проклятый склад сторожить? Придет война сюда и нас выручит… Потому что нам надо идти домой, пора молотить, пшеница поспела!» А он — нет и нет! Прямо чурбан. Не выносил он немчуры! А я их разве выношу? Пошли они к… Что мне до них! Прикидываюсь, будто их и не замечаю!

Ристя говорил открыто, у него и мысли не было, что Тони мог бы на него донести, хотя он знал о его дружбе с Куртом.

— Он боялся, что, когда все переменится, его спросят: «А ты, красавчик, что делал? Сидел сложа руки. Ага, ты сидел сложа руки, — скажут ему, — молодец!» Так он говорил. А убежать отсюда у него храбрости не хватало. Он немцев не переваривал, но и к черту их не посылал. Сам признавался, что он слабый. Поэтому и застрелился. Он за два дня сказал мне, что застрелится.

— И ты ему поверил?

— Как тут поверить? Я подумал: сердится человек! Разве и мне не приходится иногда так, что взял бы весь свет да и стукнул его о землю! Приходится! Да чтоб стреляться — об этом и разговору нет. А теперь он стал оборотнем и жалует к нам с визитами.

— Ты веришь в оборотней?