Читаем Избранное полностью

А повадились они к нему, судя по всему, после того, как мадьярка Ева, «Ева, служанка зубного врача Шнекфуса со второго этажа», принесла и отдала Спасое на хранение любимца доктора, старого попугая Араку. Самого доктора забрали как сомнительного арийца да еще симпатизирующего Советам, а когда Еву заставили прислуживать поселившимся в квартире немецким офицерам, она вдруг вспомнила, что она мадьярка. Перед отъездом в родное село Ева попросила Спасое присмотреть за стариком Аракой. Кто знает, станут ли эти ухаживать за ним, ведь он с причудами, а уж уродлив… Потому-то она и не решается взять его с собой в деревню. А несчастный доктор был такой добрый!..

Увидев попугая в первый раз, гости ужаснулись. Ему было не меньше ста лет, он наполовину облез, от знаменитого желтого хохолка, который, поднимаясь, выражает птичьи эмоции, сохранилось одно-единственное перышко. На вихреце, как на уборе индейского вождя, вкось торчали три зеленых пера. А голая желто-коричневая шершавая кожа сморщилась, высохла и словно была посыпана перхотью.

— Рокфеллер! — сказал кто-то из гостей, но Спасое пресек смех.

Ни себя, ни птицу он в обиду не давал. Они, по-видимому, подружились с первой минуты, а вскоре и гости перестали замечать ужасающее уродство попугая и не только играли с ним, но даже полюбили как товарища по рабству. А когда однажды Спасое, сняв с ноги Араки цепочку, пустил его свободно разгуливать по краю стойки, это превратилось в настоящее маленькое торжество. Заметив, что Араку тянет забраться повыше, Спасое пристроил между стенами кофейни под самым потолком перекладину с лесенкой от стойки, и попугай, когда его выводили из апатии воспоминания о родных джунглях, взбирался наверх и вертелся там сколько угодно.

Арака был полон презрения ко всему окружающему, никого не замечал; когда случайно его тупой, а иногда, наоборот, полный мудрости и знания жизни взгляд встречался со взглядом человека, он отталкивался от него, не удостаивая вниманием. Дадут орех, он равнодушно примет, сгрызет, второго не попросит, а попадется грецкий — повертит чешуйчатыми пальцами с длинными, загнутыми, как у древнего мандарина, ногтями и раздраженно бросит.

Поскольку он вообще не реагировал на вопросы, зов, ласку или обиду, на него просто смотрели. И это подчас служило единственным развлечением для посетителей.

С некоторых пор здесь стали появляться и немцы, непрерывно ходившие в госпиталь и из госпиталя. Наши были взвинчены от страха, усталости и ожиданий, от событий на русском фронте, в Белграде, возле Ужицы и в лагерях. А немцы точно опьянели от крови, успеха, пресыщения, грабежей и неосознанных сомнений: как долго все это им будет сходить с рук?

Иногда Арака принимался по полчаса без остановки кивать головой направо-налево, издавая гортанные звуки, словно баюкая кого-то, — может быть, самого себя, — или шепотом произносить на неведомом португальском языке глубокомысленные речи, затверженные кто знает когда, от кого, на какой шхуне посреди Тихого океана. Наши, скованные рабством, как гребцы на галерах, глядя на старого попугая, совершали путешествие в детство, в экзотические южные страны. А когда Арака старым, прокопченным горлом и толстым черным языком в сотый раз начинал выводить какую-то странную мелодию, больше напоминавшую инструмент, чем человеческий голос, люди на минуту забывали о своих горестях, забывали, что перед ними глупая птица, и не замечали ее ужасающего уродства.

В первый раз Арака попался на глаза пятерым немецким танкистам, ходившим навещать раненых приятелей. Вначале на них произвела впечатление необычная тишина кофейни и ее прохладный полумрак на исходе летнего дня. Но вскоре они сгрудились вокруг удивительной птицы и принялись с хохотом приставать к ней, как к накрашенной бабенке. Арака словно не замечал их. Казалось, он только почувствовал какую-то неприятную перемену, именно почувствовал, а не увидел. Тогда он прикрыл еще не лишенными перьев крыльями свою жалкую наготу, как заворачивается в истрепанный плащ провинциальный король Лир, и, не подымая головы, прошамкал какие-то слова. А когда к нему подобрался русый краснощекий верзила с синими в красных прожилках глазами среди расходившихся кругами морщин, что отнюдь не говорило о здоровье, хотя на вид он был само здоровье, мрачный, несмотря на то, что не переставал хохотать, и щелкнул попугая по клюву, Арака вдруг распустил крылья, взъерошил редкие перья и стал чихать, кашлять и издавать какие-то непристойные звуки. Немцы покатились со смеху, очень довольные, что расшевелили мумию, но попугай замолчал, будто оскорбленный их необузданным весельем, вытянул изогнутую шею и принялся поочередно сверлить немцев одним глазом, словно старый юнкер в монокль.

И тут произошло чудо: попугай выкрикнул что-то очень похожее на «Хайль Гитлер!».

Немцы онемели. Переглянулись.

Наши застыли от неожиданности. Каждый спрашивал себя: «Что это значит?» Все были поражены.