— Ха-ха-ха! И далеко ты собрался со своим живым горбом?.. Эй, дядя! А ну затяни колыбельную, послушаем, как ты его укачиваешь… Может, хочешь найти его мать, чтобы сунуть ей его обратно, откуда явился? Ха-ха-ха-ха!

Смех и издевки сопровождали его все три месяца, пока он толкался с ребенком по поездам и по временным убогим пристанищам. Но он молча переносил все и воспринимал свою ношу словно божье благословение, а она его и правда защищала. Потому что, несмотря на насмешки, люди уступали ему лучшее место и никогда не вырывали из рук корку хлеба, которую он смягчал собственным дыханием, чтобы накормить ребенка. А в те времена за корку хлеба можно было получить и штыком в шею.

Он прошел и белых и красных, над ним измывались, под неистовый хохот дергали за усы, проверяя, не переодетая ли это женщина-шпионка, но пропускали, хотя никто не верил его документам.

На границе пришлось бросить все, кроме ребенка, а в консульстве в Риге сначала поразились, а потом покатились от смеха. Он казался вдвойне смешным, так как выглядел совсем старым, а держался серьезно, совершенно не обращая внимания на веселье, которое вызывал.

Смех утих, лишь когда он сошел с поезда в родном селе. Был чудесный зимний день. Никто не узнавал его — люди оглядывались вслед русскому солдату с ребенком за плечами.

Белый встретил старого хозяина раскатистым лаем, не слушая его оклика:

— Эй, Белый, ты что, не узнаешь меня?

Опасаясь испугать ребенка, он остановился, а Белый, уже готовый прыгнуть на него, вдруг замолк и, ласкаясь, свился в клубок возле его ног.

Тут и сестра Пава вышла на порог и, увидев всю эту сцену, только крикнула не своим голосом:

— Ты ли это, Живко, хозяин мой?

Живко обнял ее одной рукой:

— Сама видишь. А ты в черном? Кто умер?

— Оба.

— Упокой, господи, их души!.. Погоди-ка. — И он начал снимать заплечную торбу.

В тот же миг и Пава заметила ребенка, который за долгий путь привык молчать и прятаться. Она только побелела и отшатнулась:

— А чей это?

Живко ответил, не поднимая головы, — он разворачивал ребенка.

— Мой. Мальчик.

Пава ухватилась за стенку позади себя и, словно одеревенев, замерла, не произнося ни слова.

— А ну-ка возьми все это! — Живко протянул ей котомку и платок, не проявляя ни малейшего волнения и словно не замечая произошедшей в ней перемены.

Женщина машинально взяла тряпье и точно так же, стараясь говорить спокойно, спросила:

— А как же мать отпустила его?

— Она не пускала, я сам взял. У нее трое своих осталось, а у нас ни одного нет… — И, уже совсем выпрямившись, оживленно продолжал: — Пава, не вноси эти тряпки в дом, брось куда-нибудь, лучше сожги, а нам поскорей дай горячей воды! Надо помыться и переодеться во все чистое… Его во что-нибудь закутаем, пока сошьешь ему хоть рубашонку… А ну давай, Пава, принимайся с богом!

1928

Перевод Т. Поповой.

ПЕРЕПЕЛКА В РУКЕ

Драголюб и Драгомир

На детский крик выскочила из дома молодая женщина в желтой македонской шали на голове.

— Ты что, уснула? Что не смотришь за малым? Опять твой щенок его дразнит? Что тебе велено? К ребенку ты приставлена! Сидишь целый день сложа руки!

— Да нет!.. Это он от злости орет, хочет моего камнем по голове, а мой не дается, — тихо оправдывается вторая женщина и протягивает руки, пытаясь разнять двух ребятишек, набросившихся друг на друга.

— Ну, ну… У него котелок твердый, не бойся, не убьет его мой Драгомир. Играет дите.

Сдерживая волнение, женщина понуро молчит и оборачивается к детям. Левой рукой она обнимает своего рослого и крепкого мальчугана, а правой берет за локоток второго, крохотного и слабого. Его грязным кулачком, в котором зажат обломок кирпича, она пытается погладить своего сынка:

— Это же твой братик, не надо бить братика, давай лучше погладим его по-хорошему, братика нашего!