Читаем Избранное полностью

пишет молодой словацкий поэт Милан Маречек.

Эта «новая песня», будущее, для многих еще туманное, у левых интеллектуалов, особенно старшего и среднего поколения, имела четкие контуры социализма. Все чувствовали, что кончилась одна эпоха; но некоторые провидели и сквозь страшную действительность, представляли будущее в конкретно определенных очертаниях: пример тому — фучиковский оптимизм в трагических обстоятельствах. Юлиус Фучик, самый знаменитый из героев современности, выступает синонимом многих тех, кто в преддверии смерти любили жизнь и будущее. Можно было бы составить антологию из их предсмертных высказываний, и тогда мы увидели бы, как поразительно они схожи между собой. Руководитель и организатор Красной капеллы Шульце Бойзен говорит просто: «Мы посадили семя — нам же приходится умирать». «Если бы ты только знал, как я люблю жизнь», — во весь голос вскричал осененный тенью виселицы Вапцаров. И венгерский поэт Радноти в сходной ситуации: «А мир все будет стоять — хоть знаю я, что меня ожидает». И вот еще одно волнующее, чистое и юношеское — словака Бориса Коцура[74]: «Как мучителен такой уход… Покинуть все, чего у меня никогда не было».

Да, многие покидали все, чего у них никогда не было: двадцатилетние выплачивали свою первую и последнюю дань. Не успели осмотреться в жизни, как уже смерть перед глазами; но зато они увидели будущее. Эта глубокая, неистребимая способность проникаться чувством радости, чувством жизни и ее красот, будущим — и есть один из самых прекрасных заветов лучших из тех, кто создавал литературу антифашизма.

Если представить себе, в каких тяжелых условиях зарождалась антифашистская литература, если охватить ее во всем объеме, от рукописных плакатов, листовок, тайных записок из тюрьмы до легальной поэзии и прозы, если вспомнить школьные тетрадки, исписанные детским почерком, которым еще только через двадцать-тридцать лет суждено было стать литературой, если, наконец, принять во внимание новое содержание этой литературы, то становится очевидно, что и в области формы она должна была отойти от того, что было раньше. Она и отходила — и стихийно, и программно. В статьях Юлиуса Фучика содержится новый тип эстетики, который был действителен не только для литературы Сопротивления, но актуален и сегодня, будет актуален и завтра. Перед старшими, уже сложившимися поэтами стояла важнейшая проблема: как впрячь поэзию в общую борьбу, как стереть границы между индивидуальным и коллективным. Немецкий поэт Кукхоф отвечает следующим образом:

Поль Элюар выразил это очень точно и за подавляющее большинство поэтов Сопротивления: «От горизонта одиночки к горизонту всех людей». В этой четко выраженной программе речь идет как о содержании, так и о форме, что подтверждается и всей поэтической практикой того времени. Слово освобождается от груза многозначности, текст возвращается к прямому изъяснению и внятности. «Словацкий поэт, — пишет наш Владо Клементис[75], — в новой ситуации правильно понял свой патриотический и человеческий долг, вернулся к старым формам, к простому стиху, к ясному, конкретному и вразумительному слову».

Потому что слово было так же необходимо всем, как всем необходимы были хлеб или оружие. Оно должно было быть простым и понятным, как хлеб или как оружие.

Если я до сих пор ни словом не обмолвился о советской литературе, то лишь потому, что в системе антифашистских литератур она занимает особое место. Ее координаты, ее внутренний процесс, ее проблематика — иные, чем проблематика тех европейских литератур, которые начинали свою борьбу в буржуазных условиях. Советская литература по отношению к европейской антифашистской литературе играет роль прародительницы. То, что в европейских литературах только зарождалось, в советской литературе было во многом завершено уже до Великой Отечественной войны. Связь с народом, включение в социальный контекст, ориентация на рабочий класс как носителя будущего, все, к чему пробивала себе путь антифашистская литература, в советской литературе было уже общепризнано и закреплено. Именно сознание этого, понимание позиции советской литературы помогало антифашистской литературе преодолевать многие предрассудки.