Читаем Избранное полностью

Сферы миров, вообразите себе, поют; денно и нощно, как сказано, «изо дня в день… из ночи в ночь…» Только и знают свои песнопения… Люди и птицы поют, дикие звери и скот домашний возносят хвалу… Камень бьет о камень, металл звенит… Вода, струясь, не умолкает. А лес! Ведь он при малейшем ветерке напевает валашскую мелодию, настоящий тихий сладкий «волах»! А поезд, к примеру, этот свирепый зверь с огненно-красными глазами, — разве он, когда мчится, не оглушает своим пением? Даже немая рыба, я читал об этом в старой книге, издает иногда певучие звуки. Иные рыбы, написано в той книге, приплывают время от времени к берегу, бьют хвостами о песок, о камни и наслаждаются звуками!

Да мало ли звуков? Нужно только обладать ухом, способным улавливать, точно в сеть, голоса природы, впитывать их, подобно губке!

Но одни тона — еще не напев!

Груда кирпичей — еще не дом!

Тон — только плоть напева; ему еще нужна душа!

А душа напева — это уже чувство, идущее от человека: его любовь, его гнев, милосердие, месть, сердечная тоска, раскаяние, горе — все, все, что человек чувствует, может он вложить в напев, и напев живет.

Ибо я, почтеннейшие, верю, — все, что живит меня, непременно обладает жизнью, само живет!

И ясно, раз напев меня живит, раз он доставляет мне подлинно живительную усладу, обновляет мою душу, я говорю, что напев, живет…

Убедитесь сами: возьмите напев и раскромсайте его, пойте его шиворот-навыворот —- выхватите сначала середину, а потом спойте начало и конец, — ну, получился у вас напев? В конечном счете прозвучали все тона, ни один не был опущен, но душа отлетела! Вы зарезали живого голубя, из-под ножа ушла его душа.

И перед вами покойник — бездыханное тело напева!

А вот в Талне вам ясно как день, что напев живет!

И напев живет, и напев умирает, и напев забывается, как забывается все смертное!

Юн и свеж был он некогда, этот напев! Живою силой дышал он…

Со временем он захирел, отжил свой век и сила в нем иссякла… Он сгинул, канул в прошлое… Его последний отзвук унесся вдаль, задохся где-то и — не стало его!..

Но напев может воскреснуть из мертвых…

Вдруг вспоминают старый напев, он неожиданно невесть откуда всплывает и срывается с уст… Невольно в него вкладывают новое чувство, новую душу, и в жизнь входит почти новый напев…

Это уже перевоплощение мелодии…

Вы меня не совсем понимаете… Говори со слепцом о свете дня!

Знаете что? Вы ведь любите истории, вот я вам и расскажу историю о перевоплощениях напева!.. Слушайте!

В трех-четырех верстах от Бердичева, сразу же за лесом, находится местечко Махновка; и была в этой Махновке недурная капелла музыкантов. А первый и главный среди них, реб Хаимл, был поистине чудо-музыкант — ученик бердичевского Педоцера. Этот самый реб Хаимл не создавал новых мелодий, то есть он не был композитором; но исполнить вещицу, придать ей вкус, растолковать, прямо-таки вложить вам ее в самое сердце — это он умел; в этом-то и крылась его сила!

Был он человек худой, щуплый. Но стоило ему начать играть, и он вдруг преображался: вечно насупленные брови медленно расправлялись, и из тихих, глубоких глаз струился свет подлинного вдохновенья, озаряя его бледное лицо. Все видели явственно, что он теперь какой-то нездешний, его руки играют нечто им одним известное, а душа парит где-то высоко, высоко в мире песнопений… Иногда он забывался, забывался до того, что и петь начинал. А голос у него был, ну, просто кларнет — так светел и так чист…

Не будь этот Хаимл простым набожным человеком, почти блаженным, он не мучился бы с восьмью детишками в Махновке, а играл или пел в театре, даже, может быть, стал бы хоральным кантором в каком-нибудь Берлине или Париже… Но таковы уж люди, порождаемые Бердичевом. Блаженный Хаимл сидит дома и месяцами берет в долг во всех бакалейных лавчонках в расчете на богатую свадьбу, которая должна же когда-нибудь здесь состояться!

И случилось, что богачи справляли свадьбу! И как раз в доме именитого человека, в доме вдовы Берла Кацнера.

Сам Берл Кацнер, — не умолчу, пусть даже с того света явится душить меня! — был ненасытным процентщиком и еще более ненасытным скрягой. Он жалел о каждом съеденном им самим куске… Собирал, бывало, объедки со стола своих детей… Каменное сердце было у него, у этого человека!

Перед смертью, почти в агонии, подозвал он старшего сына, велел подать расчетные книги и темным, уже синеющим пальцем, указал на неоплаченные проценты! «Продлевать долг, — сказал он, — упаси бог! Слышишь! Запрещаю священной властью отца!»

Потом он подозвал жену и велел спрятать всю медную утварь, висевшую на стенах. «Стоит мне сомкнуть глаза, — сказал он, — и все пойдет прахом!» При этих словах отлетела его душа!

А оставил он после себя полмиллиона!

Как было сказано, его вдова справляла свадьбу дочери, и поторапливалась, потому что и сама не прочь была просвататься; камень свалился у нее с сердца! Она духом воспрянула!..

А раз у Хаимла-музыканта тоже дочь на выданье, нетрудно догадаться, что он ждал свадьбы у Кацнеров, как пришествия мессии…