Я снова накрываю ее простыней, с трудом поднимаю тело. Вырытая яма оказалась короткой: ноги Агеды чуть сгибаются в коленях. Простыня соскальзывает — я вынужден наклониться и поправить ее. Дрожа, наклоняюсь и вдруг чувствую, что весь в испарине — откуда этот ужас? Откуда? Все так величественно. Ночь завладевает небом, необходимо поторопиться и завершить похороны. Склоненные над нами ветви фигового дерева исчезают во мраке спускающейся на землю ночи. Комья земли мягко падают в яму. Я иду в дом, чтобы взять колья, которыми обнесу место захоронения. Потом, возможно, прикрою могилу надгробной плитой или обложу битым камнем, как клумбу. Может, ночью пойдет снег и засыплет эту черную развороченную землю. Но, пожалуй, лучше сейчас припорошить ее чистым, лежащим в саду снегом. Я поднимаю лопатой небольшие белые кучки и ссыпаю на могилу. Потом разравниваю, чтобы все было как надо. Наконец вхожу в дом и ложусь на софу, ложусь лицом к окну с раскрытыми ставнями. За окном, в огромном пустом пространстве, к небу вздымаются две убеленные снегом вершины. Если я смотрю на них неотрывно, мне начинает казаться, что они движутся.

Но вот я встаю и иду по дому, погруженному в темноту, и с удовольствием и страхом слышу собственные шаги. Прислушиваюсь к ним. Какие энергичные, чьи же они? Да, энергичные. Звуки отдаются в тишине ночи, это шаги первого появившегося на земле человека. Радость захлестывает меня. Безраздельная, властная и в то же время тихая радость. Я включаю проигрыватель, раскрываю окна и выхожу из дома.

Странно, но в деревне еще не отключили электричество. На улице горят три или четыре лампочки. Остальные перегорели давно. Холодный воздух обжигает мое лицо. Чистота предела, о, совершенство возрождения! Иду по пустынным улицам с молчаливыми домами. Голоса и тени прошлого стынут в них, но дома смотрят на меня и следят за мной. Да, это я, я здесь. А что, если закричать? Почти все дома полуразрушены: оконные рамы покосились, двери сорваны с петель — одни проемы. А если закричать? Как-то ночью мы с Агедой услышали страшный грохот, словно началось землетрясение, — у одного из домов рухнула крыша. Но сейчас все тихо. Слышна только музыка. Она льется из моих окон, льется, завоевывает пространство, многоголосым эхом вторит ей гора. Мне вспоминаются весенние ручьи, радостное разноцветье полей. Буду ли я еще радоваться? Чувствую прилив нежности к самому себе. Нежность, как волна холодного воздуха, бодрит меня. Кому принадлежит этот покой? Печальная музыка все равно что безнадежная радость.

— Если бы я мог слушать ее и оставаться спокойным.

Эту пластинку дала мне когда-то Эма. Когда-то! Это было так давно (на пороге памяти), ведь прошлое от настоящего отделяют не годы, а пустота.

Вдруг тишину режет долгий тоскливый вой. Он идет из глубины горы, облетает вокруг нее и спиралью уходит вверх. Ответный, приглушенный расстоянием, слышится откуда-то издалека. Собаки, собаки. Им бы давно следовало отсюда сбежать, сбежать со всеми вместе. А они остались, ждут невозможного. Теперь завывания множатся, накладываются на музыку. Медленно поднимаются из глубоких оврагов, плывут вокруг горы, доводят мое отчаяние до предела. Ночь безлунна, невозмутима и ясна, как простая истина. Звезды, вой и музыка. О чем они говорят? Я обхожу деревню и думаю — вдруг на меня набросятся собаки? Собаки, обезумевшие от голода. И разорвут на куски. И никого вокруг. Но было бы невероятно, если бы подобное случилось, потому что ты родился только сегодня. Я иду на церковный двор, смотрю на церковь. И вдруг — непонятно почему — по пустынному двору разносится громкий колокольный звон. Я дрожу, не понимая, отчего зазвонил колокол. Может, его задела крылом летучая мышь? Здесь, у церкви, музыки уже не слышу. А слышу какой-то странный звук: то ли прошмыгнул через двор кот, то ли пролетела птица или что-то мне неизвестное. Собаки замолкли, возможно потому, что стихла музыка. Кругом — и на заснеженных крышах, и среди застывших деревьев, и в недвижном воздухе — тишина. Она звенит, как хрусталь, я слышу этот звон. Тогда я топаю ногой, топаю изо всех сил. Чтобы размять затекшую ногу? Нет, чтобы почувствовать себя властелином мира, — и эхо возвещает о боге. Бог — это я, о ночь! Затуманенным взглядом смотрю на звездное одиночество, и холод, холод пронизывает меня — такого маленького и одинокого — насквозь, пронизывает и сковывает. Обрету ли я божественную вечность, свершится ли это? Вселенная огромна. А я так мал и труслив. Но я твердо печатаю шаг и всей грудью вдыхаю воздух. Это я. Потом возвращаюсь домой и развожу огонь. Пора сходить в лес за дровами. Может, завтра? Можно и завтра. Спи. Ты так устал. Завтра будет новый день.

II

Как-то вечером в школу ко мне пришел человек. Урок только что закончился, и я отпустил детей домой. Класс тут же опустел, до меня долетали их крики на школьном дворе, потом где-то вне двора, то справа, то слева, и наконец воцарилась тишина. Человек был нездешним и мне незнакомым. Я предложил ему стул, он сел.

— Луис Баррето, — сказал он. — Горный инженер.