Читаем Избранное полностью

Кто это был? Кроме того, что за нелепое заявление, а может, это открытая угроза? Я мог расценить сказанное, как мне заблагорассудится. Быстро обегаю ярмарку: тиры, карусели, очереди в цирк, открытые площадки. Иду в сад, обхожу все укромные места со стоящими там изразцовыми скамьями. Шум ветра волнует толпу на Росио, покачивает ее из стороны в сторону. Я снова возвращаюсь туда, глупо звоню по телефону, но никто не отвечает — глупо потому, что чувствую глупость моей тревоги в которой сам себе боюсь признаться. Боюсь не потому, что вдруг она получит подтверждение, а потому, что она вообще возникла. Но для чего так долго говорить о моем беспокойстве, для чего так долго ходить вокруг да около, словно я оттягиваю театральный эффект? Так вот, на следующий день, такой же безоблачный и солнечный, как этот июньский, на дороге, которая идет от Шафарис-де-Эл-Рей, нашли убитую ножом Софию.

* * *

Да, я уезжаю. В Фаро был конкурс, и я по конкурсу прошел. Я, конечно, еще вернусь, буду присутствовать на суде, потому что не должны же они пренебречь моими свидетельскими показаниями или принесенной мною жертвой. Алфредо объявил, что Шико считает меня ответственным за преступление, совершенное Каролино. Что ж, я готов нести ответственность за все, потому что несу ответственность за то, как живу. Но свою жизнь я не изменю. И себя я либо осуждаю, либо оправдываю только по долгу (не по долгу, а по моему представлению о долге). И если мой долг — преступление, то преступление безвинное. Люди утратили почву, на которой могли бы встречаться друг с другом, признавать друг друга, а без этого долг «вообще» не может быть чем-то, за что все сообща и нераздельно несут ответственность. Одной чьей-то жизни недостаточно, чтобы мы друг в друге признавали брата. Между тем что же делать, если я знаю, что братство может быть построено только на изначальной очевидности, а долг существует лишь как неприятие, иначе говоря, в покорности тому, что вне нас? Тот же долг, о котором говорю я, во мне, это — я… И если я в чем-то виновен, то лишь в том, что родился.

Я снял дом в Фаро, перевез туда почти все мои вещи. Перевозил меня, как всегда, Мануэл Патета.

— Вы уже не вернетесь в Эвору, сеньор инженер?

Я расплачиваюсь с ним очень щедро. Он, опустив слезящиеся от водки глаза, благодарит меня, многократно приподнимая шляпу.

— Должно быть, еще приеду, чтобы закончить дела.