Читаем Избранное полностью

Да. Странно, что я ее вспоминаю. Будто и не противился принять ее как свою судьбу. Конечно же, я ее забыл, забыл, потому что очень скоро понял: она мне чужая, ведь я никак не ощущал ее отсутствия. Но что же для меня существенно? Без чего я себя не мыслю? Может, слишком узок круг моих желаний по сравнению с моими возможностями? Я нашел себя в отрицании и поиске, да и разве вопрошать — не значит хотеть получить ответ? Есть же люди, которые только и делают, что утверждают, а если вдруг отрицают, то опять же для того, чтобы утверждать. Утверждают самое разное, но сущность утверждения остается та же. Порой я спрашиваю себя, сколь глубока в них эта категоричность. Меж тем их самих это нимало не волнует. «Так что же такое подлинность?» — спрашиваю и спрашиваю я себя. Поддаться соблазну (украсть, убить или совершить что-нибудь предосудительное) или не поддаться — возможно, это одинаково подлинно: ведь и тот, кто поддается, и тот, кто не поддается, считает себя стойким в создавшейся ситуации. Так почему же он совершил или не совершил тот или иной проступок? Так ли уж велик соблазн, если человек может противостоять ему? Кто-то утверждает: потому что он таков, равно как кто-то отрицает: потому что таков он есть. Тогда мой удел — вечное беспокойство, удушье от пустоты? И стало быть, цель моей борьбы — пустая мечта, и эту цель я выдумал, чтобы придать значимость борьбе? Я знаю, чего хочу, сейчас, когда не имею этого. Что же нужно будет выдумывать или открывать в себе, чтобы узнать, получил ли я то, что хотел, а если нет, то когда получу, если вообще получу? Потому что я-то знаю, чего я хочу, но жизнь может и не знать. Жизнь — тоже я, но то, чего я не знаю, — завтрашний день.

В этот вечер я оставил свою машину в гараже для смазки. А поскольку к предстоящему уроку мне нужно было посетить библиотеку у храма Дианы, я отправился туда пешком. Шел дождь, но не очень сильный. Какое-то время я все же постоял на пороге, но потом, надеясь, что не промокну, рискнул и, подняв воротник, двинулся через улицу. Однако почти у собора обрушившиеся с неба мощные потоки дождя заставляют меня укрыться в боковом приделе. С невероятной силой вода хлещет по мощенной камнем площади, от камней поднимается пар, словно они дымятся. Время от времени дождь, точно холерик, то идущий на попятный, то вновь наступающий, стихает и тут же снова принимается лить как из ведра, создавая плотную водяную завесу. Какое-то время я в замешательстве стою, поглядываю в сторону готических надписей, сделанных на надгробных плитах, на первые буквы отдельных ступеней, на бледную вереницу апостолов, нелепо стоящих на колоннах. Но, когда воздух сотрясают мощные раскаты грома, инстинктивно вхожу внутрь собора. Величавое безмолвие сводов, никем не занятые пустующие ряды скамей ввергают меня в кошмар. Нефы пустынны и погружены во мрак, усугубляемый шумом стучащего в витражи дождя, что воскрешает в памяти катакомбы, оглушенность, убежище. Я слежу глазами за торжественно уходящими вглубь сводами и чувствую, как, в оцепенении блуждая по простору сводов, лишаюсь себя самого. Неожиданная вспышка молнии, словно вестник бога, озаряет витражи и безмолвие собора. Я жду последующего грома — гнева небес и восстанавливаю в памяти вознесшиеся к тучам шпили, дружески и торжественно беседующие с великими силами космоса.

И тут вдруг обнаруживаю, что я не один. В глубине, в углу поперечного нефа, при трепетном свете лампады чернеет чья-то фигура. Я подхожу ближе, вглядываюсь — Ана!

— Ана!

Она медленно оборачивается, смотрит пристально, без страха. Я иду к ней, сажусь рядом. Ана обволакивает меня горящим взглядом, очень серьезная, но чужая, не узнающая меня или припоминающая, что когда-то со мной навсегда распрощалась.

— Что вы здесь делаете, Ана?

Она, не отвечая, все так же пристально смотрит на меня.

— Укрылись от дождя? Кого-нибудь ждете?

— Я здесь, — наконец произносит она еле слышно.

И это звучит как декларация: я здесь, и навсегда. Сегодня я знаю, Ана, знаю, что это было навсегда и что дороги твоих печалей в конце концов привели тебя сюда. Сегодня грозовой вечер, и я вижу тебя, Ана, вижу покорной, побежденной грузом давнего приговора и ищущей в себе самой последний цвет смирения, который благоухает одиночеством. Мне жаль тебя.

— Но вы…

Я взглянул в ее бледное, сумрачное лицо, в грустные глаза, в которых время от времени вспыхивал безумный огонь, всеми силами пытаясь понять столь необычное присутствие Аны здесь, среди призраков собора с беснующимися над ним небесами.

— Послушайте, доктор, вы с машиной?

— Нет. Именно поэтому я здесь. На улице дождь.

— Мы не можем быть здесь, не можем быть здесь.

— А вы давно здесь?

— Час, а может, два. Не знаю…

Она говорила тихо, все время тихо, будто опасалась разбудить дремавший в глубинах ее существа ужас.

— Но мы не можем выйти, — сказал я. — Дождь не прекращается.

В какие-то мгновения мне даже казалось, что она забывала о моем присутствии. Глядя прямо перед собой, она была вся во власти своей навязчивой идеи.