Читаем Избранное полностью

Однажды ночью по радио, скорее всего подпольному, несколько человек услышали Провозвестие. Стремительно, как лихорадка, распространилась по томившейся в ожидании стране весть о бестелесном Голосе, и на следующую ночь его слушали уже несколько десятков приверженцев. А через три месяца его знали все. На самом деле, будучи Голосом без тела, он прежде всего был Голосом без определенных идей — и в этом заключалась его сила. Ведь политиканы, помимо того, что выставляли себя напоказ с самой низкопробной наглядностью, были к тому же весьма примитивны, а их идеи — слишком прозрачны и очевидны. Но ясность, именно в силу своей природы, исчерпывает сама себя. И не верится, что осталось еще нечто неразъясненное, если все и так понятно, как дважды два четыре. И потому сразу же можно противопоставить этим идеям другие, столь же очевидные, или просто-напросто разложить на составные части и раздолбать вчистую. Да кто их защищает, и как вообще можно их защищать? Ведь в них не найдется ни одного темного уголка, где мог бы затаиться иной, глубинный смысл. Все открыто, распахнуто настежь, словно двери, в которых торчат ключи. А Великий Голос вещал сплошные банальности, но именно потому и казался глубокомысленным, как Провозвестие. Когда по радио объявили, что «сейчас будет говорить Филипе», нас трясло от волнения. Ведь мы, молодежь, более всего на свете ценили надежду. Нам было ясно, что «Филипе» — только псевдоним, и это усугубляло окружавшую его таинственность. «Филипе», объяснил нам Артур, означает «друг лошадей», и мы втайне надеялись, что обладатель Великого Голоса сам из кавалерии. Долгие размышления развращают, и я порой был не склонен доверять барабанной дроби его речей. Но это только в ночной тиши, один на один с самим собой и сигаретой. А когда я слушал радио то, как и все остальные, дрожал от волнения. Из-за этой самой двойственности, из-за того, что я остужал пылкие восторги моих друзей холодом рассуждений, они боялись меня, как голоса собственной совести. Вот Артур и просил меня быстро подумать и решить «раз и навсегда». Мог ли я не предаться Филипе душой и телом? Он был настоящий искуситель, а куда скроешься от собственной молодости? И я сдался Великому Голосу.