…а он начал оглядываться, ничего не понимая. Потом уставился на меня и долго смотрел, выпучив один глаз и прищурив другой, будто доискивался какой-то тайны, потом тактично сменил тему разговора, заговорил о погоде, о возобновлении работ — о господи! Я так счастлив, мое божественное тело — в соленой морской пене. Плыву к берегу, неторопливо загребая воду. На мгновение останавливаюсь, лежу пластом, смотрю на хребты волн, изрезанные пенными прожилками, на группки купающихся у берега. Мористее вижу еще несколько пловцов, на мокрых лицах счастливые улыбки. Первобытная свежесть, жизнь во всем ее полнокровии, бесконечная лучистая радость. Качаюсь на волнах, чуть шевеля ногами и руками. Тело мое невесомо, время остановилось, мне вольно и легко, я частица моря. Потом снова плыву, волны вспухают, становятся круче, наконец касаюсь коленями песка. Сразу ощущаю себя легкой игрушкой моря, теряю равновесие, взмахиваю руками, очередная волна бьет меня сзади по ногам, стараюсь удержаться. Волна с шипеньем накатывает на берег, рассыпается пенными хлопьями, а я вдруг почувствовал себя ребенком, о, мое детство — когда это было? Вода откатывается обратно, ступаю в нее пяткой, и мне кажется, будто моя стопа — быстрый корабль, рассекающий встречные струи. Наконец выхожу на пляж, тело снова стало весомым. Отяжелели ноги, по слегка покрасневшей коже пробегает озноб, я вздрагиваю, вспоминаю — о, бесконечно далекое детство. Вспоминаю мулов, которых приводили к кузнецу. Оводы впивались им в тело, и они то и дело подергивались, точно от электрического удара, но крылатые кровопийцы держались цепко. Вижу на свободном кусочке пляжа свою сложенную в кучу одежду, иду к ней. Крепко растираюсь полотенцем, закуриваю сигарету, вытягиваюсь, подставляя грудь солнцу. Наконец оборачиваюсь к Архитектору:

— Так что же происходит?

Мы с ним сидим в небольшой гостиной в глубине дома, у меня в руках пластмассовая коробочка. За окном туманный вечер, дерево в саду готовится встречать весну, набухли почки… или нет: кажется, зима еще держится. Туманный вечер, лишь светлая полоска заката над самым горизонтом.

— Так что же происходит?

Над самым горизонтом.

XX

А мать меж тем подгоняет:

— Да живей ты, пошевеливайся!

Но тут моего голого бока коснулось что-то холодное и влажное. Я лежал на песке, закрыв глаза, тут я их открываю, приподнимаюсь на локтях — на меня смотрят серьезные и печальные собачьи глаза.

— Что тебе нужно?

Пес поднимает правую переднюю лапу и тотчас опускает ее, снова поднимает и снова опускает, что он хочет этим сказать?

— Что тебе нужно? Где твой хозяин?

Он пристально смотрит на меня, силится понять, в глазах грусть. Чешу ему за ухом, он ежится, закрывает глаза от удовольствия. Он маленький, вислоухий, мохнатый, темно-каштановая шерсть свисает с брюха сосульками. В рабочих семьях таких не держат, это ясно, где же его хозяин? Бродит пес, как бездомный. Гляжу по сторонам, вперед, толстая дама, развалившись в шезлонге, что-то вяжет, рядом мальчишки в трусах валяются на песке, кругом разбросаны полотенца, рубашки, штаны, чуть поодаль сидит на песке мужчина в мокрых трусах до колен, читает газету — чья же собака? Снова ложусь, пес доверительно кладет лапы мне на грудь. Поднимаю его за шкирку, ставлю на песок, он послушно садится и закрывает глаза, тоже греется на солнце.

— Да живей ты, пошевеливайся!