Шарепе кричал: неделикатно выспрашивать, о чем говорили между собой двое мужчин. Шарепе, щеголявший шейным платком и расклешенными брюками — двадцать семь сантиметров, картинно хватался за голову, растопырив исколотые иголкой пальцы, — пусть оставят его в покое, не то он кому-нибудь пообломает рога. Но в конце концов к нему подобрались, поставили стаканчик-другой — так что же сказал Лемех?

— Сами знаете. Но теперь есть лекарства от чего угодно.

— А какое это лекарство, какое? — живо поинтересовался старый Виола. — Такая беда со всеми случается.

— Новое лекарство. Дорогое. Был я как-то в Лиссабоне. Вот и узнал. Ставились опыты. Даже на покойнике.

— На покойнике?!

— Ну да. Не верите? Серые вы люди, темнота.

Он знал доподлинно. С мертвым, конечно, пришлось повозиться, не сразу. Трижды втирали мазь. Помогло.

Все это правда, правда той жизни, которая шла по древнейшему закону. Умер Шарепе. И Лемех. И Горлица. Ее нашли под обломками с расплющенной грудью. А теперь она проходит выпрямившись, выставив грудь, такой я ее вижу, но Лемеха нет. На месте, где стоял его дом, — груда камней, он остался под ними. Но вечно будет сидеть на пороге враскорячку. А она вечно будет проходить мимо. Ее правда родилась в первые дни сотворения мира и запечатлелась в вечности. Окликаю ее:

— Ауроринья!

…но она меня не видит. Идет гордо и решительно.

— Надеюсь хотя бы на один отросток…

— Да с ним ты каши не сваришь…

Так сказал старый Виола — она проходит, цельная, во всем своем величии. Была в жизни некая правда, они ее увековечили. Лемех греется под холодным зимним солнцем, улыбается понимающе и снисходительно. Такова его судьба — проветривать собственные штаны. Проходит Горлица, искоса бросает на него исполненный надежды жадный взгляд, он закрывает глаза и поднимает брови — что поделаешь! Они оба воплощают закон, строгий и непреклонный, зародившийся в изначальной звездной туманности, они будут исполнять его до скончания века, в них зародыш жизненной силы, и они хранят его до последнего часа.

Раз так, я иду купаться.

XVI

Но в воду войти я не успел, только ноги замочил — пришла проститутка Каролина. Ноги стянуло прохладой, словно я коснулся льда, значит, все-таки вода еще не согрелась. Вода. От ног холод идет по всему телу, до самых плеч, подставленных прямым лучам миновавшего зенит солнца. Входя в дом, я ожидал услышать в нижнем этаже шум детских голосов, но дети уже ушли. Открываю дверь, на меня бросает взгляд мой старый учитель (до чего ты глуп, дружок) и продолжает кричать. Не улежал в гробу, поднялся из могилы, а новый учитель его слушал. Новый учитель — кожа да кости — слушал.

— …безобразие, и это новый метод? Дерьмо собачье! Идите вы в задницу с вашим методом, здесь не бардак…

…я, кажется, передал его слова как есть, нехорошо, в дальнейшем поостерегусь. А новый учитель — как бишь его зовут — сидел на столе, покачивая ногой, штанина задиралась выше носка…

— …здесь храм высокой морали, мать вашу так…

…штанина выше носка, в костлявых пальцах сигарета, иссохшие узловатые кисти рук, липкая бледная кожа, борода…

— …непотребные словечки они и без вас знают, лучше б сунули вы свой язык в…, там ему и место, задери вас черт…

…и старый учитель остановился, чтобы перевести дух. Новый этим воспользовался:

— Вы ничего не понимаете в новых методах, ступайте обратно в могилу, ваше время прошло…