Читаем Избранное полностью

— А дальше что? Между вами воцарилось бы молчание. Бедный ребенок. Он должен был бы говорить за всех троих.

Воцарилось молчание. Молчание усталости, ярости, усталости. Зубовный скрежет и плач — вот что выпало тебе на долю. Для человека существует проблема, одна проблема, но есть тысяча возможностей уйти от нее. Существует только одно решение этой проблемы, но тысяча возможностей уйти от этого решения. А что потом? Что ПОТОМ? Потом, после всех сражений, ярости и надежд, все тот же вопрос: «А что потом?» Достигни предела, изойди по́том и кровью — пот и кровь говорят о трудности твоего жизненного пути, — а когда приблизишься к цели, спроси, снова спроси: «А что потом?» Этим вопросом ты задаешься от отчаяния, с покорностью или возмущением. Но именно этим вопросом. Все самые высокие горы, все самые большие надежды, все самые длинные дороги, как бы победно они ни были пройдены, в конце пути — тот же вопрос: «А что потом?» Теперь у тебя есть сын, есть продолжение земли и жизни. На горизонте замаячила бесконечность твоего крика, бесконечность твоей крови. Что есть ты, здесь, сегодня, завтра, в бесконечности веков? Что есть твой крик, он такой же, как тот, что раздался много тысячелетий назад, в непрерывной цепи крови — которая твоя? Подумай. Подумай хоть минуту. Утро прекрасное, бархатное. Что же это означает? Сколько же раз древние мысли, мысли времен их возникновения, приходят к тебе снова, приходят ясные, четкие. И все равно ничего не меняют. Что же в правде умирает, и какова та, что осталась жить, и та, что умерла? И опять блестит под солнцем нетронутый снег. Блестит, мягко оседает, теряет прямо на глазах свою пористость, становясь похожим на каучук. Под белым каучуковым покровом лежит вечная деревня. Я один и без единой мысли в голове. Иногда я испытываю потребность в мыслях. Мысль ведь составляет мне компанию. Все это я пишу и, написав, тут же забываю. Пишу просто так, безо всякого интереса. И забываю. Иногда сознание мое впадает в спячку и спит. Спит много дней подряд. Дни тягучие. Мной одним заполненные и слишком просторные для меня одного, такого маленького.

— После всех сражений, ярости и надежд всегда спрашивай: «А что потом?»

Мне кажется, Эма устала от разговора. Я слушаю ее и молчу. В усталости она становится еще прекраснее, глаза возбужденно поблескивают. И тут вдруг я оказываюсь подле нее, оказываюсь, не отдавая себе в том отчета, точно моя цель, цель жизни, и смерти, и Вселенной, в этом женском теле. Эма сидит на софе, обтянутой красным плюшем, теплым мягким плюшем, цвета свежей крови. У меня мутнеет в глазах, мутнеет от горячего кроваво-красного цвета, щедро струящегося от твоего тела, Эма. А она сидит и одной рукой опирается о красный плюш. Да, мягкий бархатный свет исходит от Эмы, откуда-то изнутри. Ногти тонкие, длинные и острые. Глядя на них, чувствую, что из груди у меня рвется стон, который я стараюсь подавить, но безуспешно, он доводит меня до полного изнеможения. Рука с длинными точеными ногтями. Завороженный, беру ее руку в свою. Эма не противится, но другой рукой стряхивает пепел и снова подносит сигарету ко рту. О Эма! Где ты? Где ты, реальная и нереальная, присутствующая и отсутствующая Эма?

— И опять я могу предложить вам свое…

— Нет!

Какой вздор. Любой обман мне кажется вздором. И я просто смотрю на нее, опасливо смотрю на нее. Она красивая. Белая. Нечто очень чистое, невероятно белое — печально-ласковый, невыразимо чарующий плач. Кто тебя послал мне? Что ты несешь? Куда идешь? Я мог бы пронзить тебя моей яростью, ты курила сигарету, где ты была? Воздух полнится мягким светом, он проходит сквозь тебя, воздух — это ты, ты, прозрачная, просвечивающая, ты — печальный и сладостный плач…

— Эма! Вы никогда не любили?

— После всех сражений и надежд…

— Никогда не любили мужчину? Никогда не ложились с ним в постель?

— Да, я Ванду тоже спросила: ты уверена, что достигла цели?

— Ведь бог, скорее всего, в истинности человеческого тела, Эма. В истинности человеческой сути. Бог — всегда незваный гость. А нам столько еще предстоит сделать…

Но в ответ Ванда только пожала плечами. И уехала. Ее увез сегодня утром на своей машине один служащий Луиса Баррето. А меня попросила остаться здесь.

Наконец мы замолчали. Тут я заметил, что включен проигрыватель. И поставлена пластинка.

— Вы решили, что я забыла? Хотите послушать? Было ясное утро и чистое небо. Чистое утро. И я вспомнила. Хотите послушать?

— Что послушать?

— «Четыре стихии». Атеист должен сделать эту вещь своим гимном. Если, конечно, он способен слушать ее, испытывая душевный покой.

— Но вы, Эма, не атеистка.

— О, без сомнения. Но я живу спокойно. Сплю без страха. А кто-то, когда я сплю, бодрствует. Кто? Кто-то. Вот вы, вы способны сказать: «Все хорошо»?

«Четыре стихии»: вода, земля, огонь и воздух. Совокупность жизни, которая существует помимо нас, с начала…

— …с самого, самого начала. Кофе выпьете, Жайме? Стихии во мне объединяются, объединяются помимо меня. Вне меня не остается