Читаем Избранное полностью

— В своей книге «Философия алькова» Сад советует во время любовных утех богохульствовать как только можешь.

Почему? Какое дело богу до всего этого? Амадеу разглагольствовал об «абсолютной свободе». Абсолютная победа, животное завоевание запретного царства. Что богу до всего этого? Мое царство — царство поражения, а не победы. Однако в нем живет любовь. Ванда приподнимается, одеяние падает, опускается на каменные плиты, тела я так и не видел.

Стоя на пороге часовни, мы смотрим на льющийся со всех сторон свет и лежащий перед нами горизонт: Потом видим две идущие вверх, к часовне, фигуры. Идут совершить обряд? Мы протираем глаза и наконец узнаем их: это я и Ванда.

Из дома мы выходим рано, день прекрасный: теплый, ласковый. Ванда запирает дверь и, глубоко вдыхая аромат земли — благоухают влажные сосны, мхи, грибы, — закрывает от удовольствия глаза. Роща залита солнцем. Оно висит на ветвях, просачивается, вниз на землю, образуя то там, то здесь маленькие световые лужицы. В солнечных лучах искрятся лежащие на паутине капли росы. А в вышине, на сосновых иглах, лучатся другие капли. Это праздник света. Мы медленно идем по влажной земле. Под ногами ковер из чуть покрасневших сосновых иголок.

— Тебя еще помнят твои мертвые? — спрашивает меня Ванда.

— Нет.

Мы громко говорим? Эхо вторит нашим словам. Они наталкиваются на невидимые стены, заполняют воздух, летят к куполу храма. Минуем деревню, поднимаемся по улице, которая ведет к церкви. Как будто воскресенье? Не слышу шума работающих машин. Под бархатным солнцем сушится кукуруза, устилающая ток. А перед окнами домов лежит на больших подносах или висит нанизанный, как четки, на бечевку инжир. Сладкое предвестие зимы, рассеянный свет, легкая пыль. Дурачок Мануэлзиньо Бело — я уже говорил о нем? — старается набросить ботинок на колокольчик часовни милосердия. Эта часовня стоит у края дороги, к стене ее приделан колокольчик. Дурачок нашел на помойке старый ботинок, а теперь бросает его в колокольчик, изо всех сил стараясь в него попасть. Ванда останавливается и смотрит на парня: Мануэлзиньо Бело бледен и очень грузен, ожиревший парень, и это сразу бросается в глаза. Ботинок взлетает, иногда касается колокольчика, но падает на землю. Мануэлзиньо поднимает и снова бросает. Один раз, когда он так вот бросил, я подобрал ботинок и спрятал. Он засмеялся и в ожидании того, что последует, притих.

Когда я вернул ему ботинок, он принялся его бросать снова. Ванда пожалела его:

— Помог бы ты ему, Жайме.

— Невозможно. Ботинок не может зацепиться за колокольчик. Мануэлзиньо занимается этим много лет и набросить ни разу не смог.

Радуясь солнцу и глядя вокруг, Ванда улыбается. Улицу переходят, крякая, белые утки. Ванда, да и я тоже смотрим на них с любопытством. Странные существа, какие-то допотопные, уцелевшие остатки какого-то вторичного ответвления жизни. Уродливые, смешные, они несут пузатое тело на коротеньких лапках. Хорошо выглядят они только в воде. Вон идут вразвалку из-за пузатого тела, которое почти касается земли, и крякают, нарушая тишину. Потом, вдруг испугавшись чего-то, подбегают одна к другой, при этом еще сильнее раскачиваясь и громче крякая. Они все время крякают среди царящей на горе тишины и наконец скрываются в ближайшей, усадьбе, и голоса их, скрипучие, точно несмазанная телега, смолкают.

Мы с Вандой взбираемся вверх по склону горы, к вершине Святого Силвестра. Две высокие скалы сторожат вход в укромное место. Здесь мы садимся лицом к солнцу. Воскресный ли день? Да, слышу звон колоколов. В горах звон множится, наполняет все пространство, о, колокола моей беспокойной памяти. А может, нет. В то время я уже спал с Вандой — из-за этого иногда не проводил занятий в школе. Ванда неутолима — не кончился ли снег? Нет, идет, падают редкие хлопья, припорашивая все вокруг. Представь, что он никогда не кончится и ты окажешься погребен под ним. Агеда спит, ты — последний свидетель здешней жизни, бог мертв, кто, же способен поддержать эту жизнь на земле, которая еще существует? Ванда ненасытна, она во власти бешенства. Вот вытягивается на земле, на солнцепеке, я сажусь и закуриваю. Глаза ее закрыты, и она ощупью находит мою руку. Берет мою руку там, в комнате, где нечем дышать от двух электрических каминов. Ванда вытягивается на широком ложе, точно на сцене. И вдруг голова начинает кружиться от нахлынувших воспоминаний: вокруг меня множатся ее загорелые ноги, сплетаются и расплетаются руки, я чувствую влажность ее горячего рта, ее живота. Я, моя грудь, мои руки и ноги — единая маслянистая масса, что-то расплавленное, неясное, я весь в поту, потом пропитаны наши тела, мы задыхаемся…

— О нет, еще нет… Почему ты так быстро сдаешься?