Читаем Избранное полностью

Никогда еще сомнение не предвещало такой твердой уверенности. Никогда еще уверенность не выражалась таким словом, такими словами, как страх и наслаждение, словами, которые обозначали то, что снизу вверх пронизывало позвоночник Исабели, ослабевший холодеющий позвоночник, трепетно чуткий к кончикам сильных пальцев Гарри, ласкавших ее спину, можно сказать - обнаженную спину, так много электричества было в этих пальцах, скользивших по вечернему платью, сшитому из матовой ткани в звездочках-дырочках, которое застегивалось сзади. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением - всем сразу был этот холодный бессильный пот, который Исабель ощущала как нечто отдельное от своего смеющегося тела, упрямо чуждого сейчас прежней осмотрительности. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением была и эта горячая дрожь, которая разрушала систему сосудов, пульсирующих, ощутимо теплых, наделенных теперь особой чуткостью и стремительно рвущихся к поверхности кожи. И вяжущий привкус, который чувствовал ее язык, плотно прижатый к мягкому бугристому небу. И усталость рук, покорно лежавших на плечах Гарри. Сомнение, уверенность, страх и наслаждение были и в страшной тяжести ее ног, безвольно, безотчетно передвигавшихся по танцевальному салону, едва освещенному синими огоньками, рассыпанными в ночном небе. И в странном исчезновении только что кружившихся возле них пар. Вернее, в том, что их перестала замечать Исабель, та, что сейчас откровенно и робко прижималась к Гарри, та, что старалась коснуться прядкой волос отворотов его пиджака, та, что приникала головой к его шее, к свежему аромату лаванды.

Не стало вдруг ни джентльмена с белыми подкрученными усами, ни маленького человечка с седоватой козлиной бородкой, ни калифорнийской учительницы, задрапированной в красный шелк, которая только что скользила по залу, поигрывая пальцами, ни этого молодого блондина, который то и дело оказывался рядом и смотрел на нее в упор и даже подмигивал ей время от времени, пока она кружилась в объятиях Гарри, то находя, то теряя мелодию, прислушиваясь к биению собственного сердца.

- Ну, Исабель! Идем на палубу!

- Гарри, я не должна. Я никогда...

- Сейчас там никого нет.

И эта светящаяся полоса, эта теплая пена неподвижной ночи увлекла в свое обреченное смятение все мысли о Марилу, о тете Аделаиде, о магазинчике на улице Ницца и уютной квартирке на Гамбургской, бросила их к смолкшему винту, разорвала, превратила в клочки моря, а потом швырнула в темноту и оставила Исабель - потерянную, сникшую, влажную, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с горячими струйками слез - в объятиях Гаррисона Битла.

- Ну, расскажи, какая была свадьба, Джек?

- Романтичная, Билли, романтичная, как в старом фильме с участием Филлис Калверт.

- Неужели они никого не пригласили?

- Нет, они были только вдвоем в церкви возле «Хилтона». А я подсматривал за ними из-за колонны. Эти вещи меня очень волнуют.

- Дай-ка мне половинку твоего безе!

- Больно много просишь и мало даешь взамен. Не забывай, что ты мне теперь не ровня!

- И раньше не был! Попомни мои слова: я еще увижу, как ты моешь уборные.

- Ну а пока?

- Ладно уж. Скажу Ланселоту, чтобы он оставил тебе бутылку.

- Вот это другой разговор, Билли.

- Э-э! Обезьяна и в шелку обезьяна...

- Скажи, какой догадливый! Она точно была одета в белое шелковое платье и вуаль из органди.

- Я имел в виду тебя, кретин!

- ВШу, уои'ге а Ь1оойу Ьак1ага! ⁹³

- Ну хватит. Давай говори, оставить тебе эту бутылку или нет?

- Бутылка пива! Да рядом с тобой старый Скрудж ⁷⁸ - ангелок! Разве я могу предложить своим друзьям бутылку пива, пока мы не разопьем с ними бутылку вина? Ты думаешь, это подходит моему положению джентльмена?

- А мне плевать... Лучше рассказывай.

- Она, значит, была вся красная и заплаканная. Ну а мистер Битл - само достоинство: синий пиджак, белые брючки, прямо смерть бабам.

- Ишь ты! Мистер Битл - настоящий джентльмен. Его вполне можно принять за англичанина. И я не постесняюсь сказать тебе, что он настоящий красавец. И уж намного моложе ее, это бросается в глаза, когда они рядом.

- Да... нет у тебя сердца. Ну что может знать старая сушеная ящерица про любовь?

- Ишь ты! Я бы мог научить тебя кое-чему, но где тебе, сопляку, понять. В наше время...

- Кончай вдаваться в историю и дай мне заработать мою бутылку. Забавная, надо сказать, была картина, когда они вышли из церкви. Она хотела пойти в вуали, а он ни в какую, взял и сорвал ее без долгих разговоров. Ну она, милочка, в слезы, целует эту вуаль, а ему хоть бы что: застыл рядом, точно часовой у королевского дворца. Хорошее начало для медового месяца!

- А ты слышал, о чем они говорили?