Читаем Избранное полностью

— В Нюрнбергской тюрьме. В Берлине, когда мне осточертела игра с обменом, я объявил голодовку. Потребовал устроить мне встречу с представителем международного Красного Креста или вернуть меня в лагерь пленных… Вот лучшее доказательство, что они сами себя разоблачили: не дали, мерзавцы, встретиться! Через несколько дней я очутился в офицерском лагере Нюрнберг-Лангвассер. А оттуда после мелкой стычки с немецким врачом сунули в тюрьму. И в тюрьме обвинили.

— Тонко все-таки они работают, товарищ Карбышев! Не за то, мол, сажаем, что не хотите с нами знаться, а за то, что нарушаете статус военнопленного — занимаетесь враждебной агитацией. Собственно говоря, пришить вам такое обвинение, вероятно, тоже нетрудно было.

10Э

Карбышев тихо рассмеялся.

— Жалею, что не встретился с вами раньше. Уж мы бы друг с другом поделились горьким опытом…

— И все не о том, не о том говорят! — почти с отчаянием воскликнул Николай Трофимович.

6

Наверно, никогда еще не было ему так холодно.

Озноб поднимался откуда-то изнутри и постепенно заполнял все тело. И оттого, что озноб возникал внутри, было невозможно согреть стынущие ноги, лицо, спину. Особенно мерзли спина и затылок — последствие давнего ранения. Он хлопал себя по бокам и наискосок через плечо — по лопаткам, растирал рукавицей ноги от щиколоток к бедрам, помогая кровообращению, но кровь, которая должна была нести тепло, несла дрожащий холод.

«Замерзаю,— подумал Карбышев.— Так на ногах и окоченею, как воробей в крещенский мороз. Стреляный воробей, старый воробей, вора — бей… Однако не то».

Он стиснул пальцы в кулак и разжал их, снова стиснул с силой и опять разжал. «Глоток горячего — вот что сейчас надо бы, несколько ложек горячей похлебки».

— Николай Трофимович,— перебарывая себя, сказал он,— у меня есть пачка югославских сигарет «Драва»… Не можем ли мы как-нибудь выменять на них котелок баланды?.. Может, через этого пожарника?

— Попытаю счастья, товарищ генерал, может, и удастся,— живо откликнулся Николай Трофимович.

Он очень обрадовался просьбе Карбышева. Про себя он уже решил, что сам начнет переговоры с пожарником, только бы представился подходящий случай. А тут как по пословице: на ловца и зверь бежит.

— Поменяемся местами, браток,— шепнул он стоявшему за ним и сделал шаг назад.— Поменяемся, товарищ,— сказал он другому соседу, справа от себя.— Поменяемся, камрад… Поменяемся, коллега…

Старый, тертый заключенный, он через несколько минут приблизился, насколько это было возможно, к бывшему фельдфе-белю-пожарнику и украдкой поманил его.

— Только ша! — предупредил он.— Имею важное поручение от начальства…

Николай Трофимович нарочно подальше отошел от своих соседей русских, чтобы не слышали его разговора с пожарником.

НО

А разговор этот был коротким и неправдивым. Генерал, дескать, пожелал убедиться в искренности господина пожарника и с этой целью поручил ему достать за сигареты котелок горячего супа…

Через четверть часа, соблюдая необходимые предосторожности, Николай Трофимович тем же путем вернулся на свое место. Он вынул из-под полы закрытый крышкой, тяжелый, горячий на ощупь котелок и отдал Карбышеву.

— Вот спасибо,— сказал Карбышев.— Снимите крышку…

Он отлил густой брюквенной похлебки Николаю Трофимовичу, потом Верховскому и только тогда, сдерживая знобкую дрожь в руках, стал быстро глотать сладковатую кашицу.

Тепло возвращалось в тело, и вместе с теплом возвращалась сила, а с силой — надежда.

— Однако ловко вы сделали дело! — сказал Карбышев.— После такой закуски можно, пожалуй, еще дгп часа простоять.

— Откликнется кто из русских на ваше обращение, товарищ генерал? — спросил Николай Трофимович.

— Из маутхаузенцев? Вот придут с работы — все узнаем. Это ведь пятый концлагерь на моем счету. Во всех прежних встречал учеников или сослуживцев. Вероятно, и тут есть. Должны откликнуться.

Верховский пожал острыми, худыми плечами.

— А что они могут сделать, ваши ученики, товарищ генерал-лейтенант? Если такие же заключенные, хефтлинги…

— Многое, дорогой товарищ, многое! Лишь бы по-настоящему переступить порог лагеря… Переступим, будем надеяться.

— Вот в этом-то и задача,— сказал Николай Трофимович.— Кто не закоченеет — тот переступит. Поэтому столько и держат на морозе. Мол, околеют, и прекрасно, и ничьей вины вроде нет.

— Было и так. Со мной раз уже было,— сказал Карбышев, подавляя вздох.

Может, стоило бы рассказать товарищам, как год назад в такую же стужу везли его в группе слабосильных из Флоссенбурга в Майданек? Более тысячи километров в расшатанных товарных вагонах… Для чего? Какая была надобность в этом перемещении ослабевших заключенных из-под Нюрнберга на окраину Люблина, уже подготовленного из-за приближения фронта к эвакуации? Цель у эсэсовцев могла быть лишь одна. И все же выстояли, выжили.

Карбышев вспомнил Флоссенбург, двухъярусные койки лагерного лазарета, угловатое лицо польского врача-заключенного Станислава… Лазаретный барак был переполнен. Лежали по трое в деревянных клетушках, застланных истертыми бумажными тюфячками и дерюжными одеялами. А Карбышева поло-

111