Читаем Избранное полностью

Девушка, оставшись в короткой комбинашке, продолжала переступать на месте длинными стройными ногами и плавно, под музыку, покачивать бедрами, когда щелкнул второй выстрел. Покатилов обернулся и увидел, что джентльмен в цилиндре опустил ружье. Девушка пританцовывала под музыку, одетая в один купальный костюм, точнее — в трусики и лифчик. Тюкнул третий выстрел — упал лифчик, обнажив белую маленькую грудь, и тут же тюкнул четвертый — мелькнула скульптурная нагота,— и в то же мгновение свет погас.

— На, Покатилов?

— Эффектно.— Он пригладил ладонью вихорок на затылке, а зал в это время гремел от аплодисментов.

— Гут?

— Пожалуй, пожалеешь, что тебе уже не двадцать…

— Сорок — тоже не много, Покатилов. Ты здесь самый молодой среди нас, учти это. И по возможности не обижай дедушку Шарля. Кель?

— Ну, это скорее по твоей специальности, камрад Яначек.— Покатилов, отвернувшись, посмотрел через плечо в зал. Все бывшие узники-мужчины, Мари, Галя и Цецилия улыбались и хлопали в ладоши.— Что оригинально, то оригинально, Франц,— помолчав, примирительно сказал он.— За всю историю цивилизации еще никто не додумывался раздевать женщину выстрелами из ружья.

— Этот номер показывают сверх программы только в варьете Ромашер,— с гордостью произнес Яначек.— Причем только в честь выдающихся гостей, прошу обратить на это особое взимание.

— Так, так,— взволнованно поддакивал Богдан.— Маш рация, Франек,— неожиданно сказал он по-польски, обращаясь к Яначеку.

— Но то певне же так,— ответил тот по-польски, но с чешской интонацией.

Отчего в памяти его вдруг всплыл тот поздний августовский вечер?.. На гулком перроне Киевского вокзала было сумеречно и пустынно, стеклянный свод гигантского перекрытия над головой казался опустившимся ночным небом, а Иван Михайлович, которого он впервые после своей женитьбы провожал на поезд — «Москва — Одесса» — не бывалым, тертым-перетертым полковником, «военной косточкой», но маленьким, старым — пожалуй, единственный раз он представился ему таким. «Ты знаешь что,— говорил он, прохаживаясь с Покатиловым перед вагоном и напряженно щурясь,— ты знай, мужчине нужна только одна женщина. И лучше всего, когда эта женщина — жена… Ты теперь

392

человек семейный, тебе это полезно знать. А бабники — что? Ненадежные люди». Он деланно рассмеялся и круто переменил тему. Слова запали в душу, потому что самому Ивану Михайловичу не повезло в личной жизни: жена не стала ждать его возвращения с войны…

Пышущий радостью директор и продюсер Бернард Форма-иек, посмеиваясь, цедил что-то потешное сквозь зубы, затем махнул рукой. На площадку вышла улыбающаяся пара: он и она, молодые, элегантные, с аккордеонами, которые, подобно драгоценным камням, вспыхивали синими, белыми и оранжевыми огоньками.

— Франция. Сюзанна и Пьер Курсо. Эти юные, музыкально и драматически одаренные артисты порадуют вас своим веселым, остроумным искусством.

Они играли действительно превосходно, очаровательно улыбались друг другу и публике, притоптывали, раскланивались после каждой исполненной вещицы; их пальцы порхали по клавиатуре, порхали улыбки, блестели глаза — все как надо. Правда, ничего остроумного и в их игре Покатилов не обнаружил. У него появилось тревожное ощущение, что Форманек, эта толстая хитрая бестия, что-то припрятал за пазухой, такое, что должно поразить зрителей не менее, чем стриптиз. Но почему это ощущение тревожное?

Пока что зрители щедро аплодировали швейцарскому жонглеру Бела Кремо — «без преувеличения, самому респектабельному жонглеру пяти частей света»,— как его отрекомендовал Форманек. Швейцарец, в смокинге, с черной атласной бабочкой под массивным подбородком, подбрасывал черные, атласно сияющие цилиндры; цилиндры, вращаясь, взлетали к потолку, опускались на черную напомаженную голову Бела Кремо, попадали в его руки и снова, будто сияющие брызги фонтана, взлетали и падали. Проделывать эту работу было, наверно, нелегко, и Покатилов благодарно похлопал артисту, хотя ему опять подумалось, что жалко тратить время на подобного рода удовольствия.

И едва проводили швейцарца — из-за кулис выкатился оркестр во главе с лысым очкариком — трубачом. Было заметно, что музыканты очень стараются, очкарик от усердия приплясывал; музыка в ритме марша звучала, во всяком случае, достаточно выразительно и громко.

И вдруг опять все стихло. Оркестр, посаженный на вращающийся круг в полу, уплыл, Форманек, трясясь всем телом от смеха, произнес что-то невнятное, а затем выкрикнул:

393

— Чикассо!

И смотался за кулисы.