Бикрам, Подвиг, командир гвардии раджи Кирата, дравид, мучимый демоном ревности, направлялся к ним размеренным шагом, сжимая в руке тяжелую саблю. Губы его изогнулись в сардонической усмешке.

— Не мой государь послал меня! Я сам не захотел дарить другому возможность отправить тебя в преисподнюю!

— Твои люди уже там, и ты скоро к ним присоединишься! — ответил Мишель.

— Ты оскорбил принцессу Саджилис, — прогремел дравид. — Ты опорочил ее в глазах отца! Осквернил ее тело!

— Я ничего этого не делал!

Мишель приготовился к поединку. Собравшись с силами, он сосредоточил внимание на движущемся острие сабли Бикрама.

— Ты бы навлек на нее проклятие, даже если бы женился…

— Женщина, на которой я собираюсь жениться, рядом со мной. Ревность ослепляет тебя, Бикрам. Возвращайся в Хайдарабад и служи той, кого любишь. Слишком много крови уже пролилось…

— Грязный пес!

Бикрам сделал выпад, Мишель отразил его. Клинки скрестились, выбив пучок искр. Ударом ноги Мишель оттолкнул от себя дравида. За первой стычкой последовали другие. Бикрам был опасным противником, он прекрасно владел своим оружием. Ловкий, наделенный недюжинной силой, он несколько раз едва не ранил француза. Наконец ему это удалось — клинок скользнул по левой руке Мишеля.

Рана словно наэлектризовала Мишеля, ожесточила его.

Но, может, это сам Рудра вселился в него? Мишель обрел силу тигра и быстроту кобры. Его сабля вырисовывала в воздухе кривые так, что в ушах дравида стоял непрерывный свист. Наконец Мишель нашел брешь в защите противника и вонзил клинок ему в грудь.

Бикрам упал на колени. В короткий миг, когда жизнь покидала его тело, ему показалось, что за спиной врага возвышается грозная фигура Шивы–Рудры.

Глава 30

В Аунраи, как и в других крупных регионах Индии, распорядок жизни менялся в зависимости от сезона. Крестьяне различали два сезона — кхариф, длившийся с мая по середину октября, и раби — соответственно, с октября по апрель включительно. Раби недавно вступил в свои права, и крестьяне занимались севом ячменя, зерновых, гороха, льна и горчицы.

Амии никогда не доводилось работать в поле, но она знала крестьянские обычаи, которым следовали многие тысячи лет, и любила наблюдать за неспешным движением сеяльщиков по вспаханной земле. Это зрелище будило в ее душе неясную тоску по ушедшему. Как бы то ни было, о возвращении в Аунраи можно было забыть. Иногда она в сопровождении двух неразлучных прислужниц Три–Глаза подходила к деревне, но неизменно была начеку: семья возненавидела ее,

и кто–то из родни при случае мог попытаться ее убить. Поэтому Амия редко выходила из дома колдуньи.

Три–Глаза тоже была занята посевом: она сеяла семена своей науки в пытливый разум девочки, и, по ее ожиданиям, урожай обещал быть обильным. Колдунья хотела как можно лучше обучить девочку. Но Амии эти бесконечные занятия нравились. Она старательно внимала своей наставнице, хотя и не догадывалась, какие цели та преследует. Ее жажда познания росла по мере того, как лакуны в знаниях восполнялись. Зыбкая надежда на то, что жизнь ее может волшебным образом перемениться, была для девочки наилучшим стимулом.

Она не забыла о встрече с принцем Рангой в Золотом храме. С того дня прошло много недель, и Амия без конца спрашивала себя, что должно случиться, чтобы она стала «принцессой». Она поняла, что Три–Глаза готова исполнить любой каприз принца, поскольку заниматься своим ремеслом она могла только с его позволения.

— Как называется промежуточный сезон? — спросила Три–Глаза, протягивая девочке листок бумаги, на котором письменами нагари было начертано два слова.

В этой местности люди говорили на хинди, но писали на нагари.

— Зайд кхариф, — с трудом выговорила Амия.

Заид кхариф приходился на декабрь–январь. В эти месяцы собирали рис, хлопок и масличные культуры, посеянные в сентябре. У крестьян было множество другой работы, и девочка перечислила все их занятия. Она усваивала большой объем новых знаний за один урок. Ее память и живость ума во много раз превосходили возможности наставницы, а способность схватывать суть и делать выводы была и вовсе необыкновенной. Тот факт, что ученица обнаруживала недюжинный ум и силу характера, беспокоил Три–Глаза. Колдунья рассчитывала выдрессировать идеальную домашнюю зверушку, но никак не выковать кинжал.

Три–Глаза взяла свиток пергамента и положила его на колени Амии, наблюдая за ее реакцией. Она ожидала испуга или отвращения. Но ни один мускул на лице девочки не дрогнул, не залились краской щеки.

Пергамент содержал две миниатюры и два текстовых фрагмента.

На первом рисунке три упитанных обнаженных женщины, разведя ноги, сидели на бортике бассейна, в котором плавали цветы лотоса. Они мылись и ласкали себя.

— Читай вслух, — приказала Три–Глаза, продолжая внимательно смотреть в лицо девочке.

В ответном взгляде она увидела вызов.

На этот раз Амия прочла без запинки: